Два «Кишинева» России начала ХХ века

 

На протяжении двадцати веков рассеяния еврейский народ неоднократно подвергался унижению и дискриминации, кульминацией которых становились  еврейские погромы, сопровождаемые грабежами, насилием, акциями массовых избиений и даже физического уничтожения.  Эпоха еврейской эмансипации, наступившая в конце XVIII века после Великой французской революции, сделала погромы в глазах мирового общественного мнения  явлением одиозным и выходящим за грани человеческой цивилизации. Тем не менее, последняя четверть XIX века была отмечена еврейскими погромами в России, результатом которых явилась эмиграция сотен тысяч российских евреев. Именно после этого в большинство европейских языков вошло русское слово «погром».


1

Приход к власти в октябре 1894 г. императора Николая II был отмечен некоторой либерализацией общественной жизни. В империи стали появляться политические партии и среди них – Бунд. Власти приняли ряд мер по предотвращению стихийных волнений и беспорядков, и в течение почти десятилетия в России не было зафиксировано ни одного еврейского погрома. Однако экономической и политической стабилизации правительству добиться не удалось, и в стране стала назревать революционная ситуация, что немедленно отразилось на состоянии еврейского вопроса – одного из самых больных вопросов общества.

Кровавые погромы в Кишиневе и Гомеле «достойно отметили» вступление российского  государства в новый, ХХ век. Но если кишиневские события протекали по обычному сценарию, Гомельский погром вошел в историю не столько числом жертв и даже не столько первым серьезным сопротивлением еврейского населения, сколько своим знаменитым судебным процессом, когда на скамье подсудимых рядом с бандитами оказались и те, кто посмел им сопротивляться.

«Вторым Кишиневом» назвал в своей «Книге жизни» Гомельский погром известный историк еврейского народа Шимон Дубнов. Так уж случилось, что и кишиневские, и гомельские события произошли почти одновременно – весной и летом 1903 г., но в это «почти» вложилось много важных событий, и, в первую очередь, создание в большинстве городов России со значительным еврейским населением отрядов еврейской самобороны. Вот почему, подводя итоги гомельских событий, тот же Ш.Дубнов писал, что это, хоть и был «Кишинев», но «меньший по размерам и без его позора пассивности».

Кишиневский погром, который произошел в дни православной пасхи, 6-7 апреля 1903 г., вызвал шок во всем мире. Правда, к погромам в России уже давно все привыкли, но кровавый характер того, что произошло в Кишиневе, поражал воображение: за два дня в городе было убито 49 и ранено 586 человек, многие еврейские женщины были изнасиловано, разгромлено более полутора тысяч еврейских домов и лавок. Евреев не спасали подвалы и чердаки: их били везде, где только находили. Именно тогда родилась еврейская поговорка: «Лучше умереть, сражаясь, чем быть убитым в погребе».

А ведь еще совсем недавно, в середине восьмидесятых, специальная правительственная комиссия, изучавшая проблему еврейских погромов,  предупреждала, что недооценивать их опасность нельзя, что взаимоотношения между евреями и христианами напряжены, и даже обычные пререкания между ними могут легко перейти в погром. «Толпа» уверена в своей безнаказанности, поскольку определенно знает, что власти своими ограничениями прав евреев сами показывают погромщикам, что на их издевательства над беззащитными жертвами будет смотреть сквозь пальцы. «Не подлежит сомнению, – отмечалось в заключении комиссии, – что в большинстве случаев, когда погромы достигали особенно крупных размеров, причиною их развития была неумелось или слабость полицейских мероприятий».

Выступая на открытии VI Сионистского конгресса в Базеле в августе 1903 г., Теодор Герцль, остро чувствовавший приближение Катастрофы, когда никто об этом и думать не мог, так оценил сложившуюся после Кишиневского погрома ситуацию в еврейском мире: «Подобно наводнению, бедствия охватили все еврейство... Мы не должны забывать, что имеются и другие «кишиневы»…  Кишинев – всюду, где евреи страдают физически и морально, где их честь оскорбляется, где их имущество подвергается разорению вследствие того, что они – евреи». 

Реакция царского правительства на кишиневский погром перед лицом мирового общественного мнения была более чем лицемерной. За две недели до сионистского конгресса Т.Герцль встретился в Санкт-Петербурге с министром внутренних дел и шефом жандармов В.Плеве. Как заявил Плеве, царя глубоко ранит мысль о том,  будто русское првительство поощряло погромы. Сам же Плеве, «будучи более честным человеком, чем его господин» (его собственное выражение), вынужден согласиться, что положение евреев в стране жалкое: «Если бы я был евреем, тоже был бы врагом правительства», – заявил он. Кроме снисходительной улыбки такое заявление ничего вызвать могло.


2

Как отмечал позднее Александр Солженицын, «на Западе после кишиневского погрома прочно укрепилось отвращение к России, представление [о ней] как о засидевшемся чучеле, азиатской деспотической стране, где царит мрак, эксплуатация народа, безжалостное содержание революционеров в нечеловеческих страданиях и лишениях, а теперь вот – и массовые «тысячные» убийства евреев,  направляемые самим правительством!»

Предотвращая распространение аналогичных настроений внутри страны, власти вынуждены были принять соответствующие меры. Их реакции была жесткой, и  либеральная пресса немедленно почувствовала на себе безжалостные тиски цензуры:  за объективное освещение кишиневских событий первыми пострадали петербургские газеты «Восход» и «Право». Повод для наказания не был серьезно мотивирован: газеты наказывались «в виду их вредного направления».

В последующем Кишиневский погром представлялся российской прессой исключительно как результат случайной праздничной драки, зачинщиком которой были сами евреи. Однако в зарубежную прессу просачивались страшные разоблачения. Так, в лондонской «Times» была опубликована копия секретного письма Плеве на имя бессарабского губернатора фон Раабена, в котором уже за две недели до погрома рассматривался вариант поведения властей в случае антиеврейских «беспорядков». В самой России по рукам ходили списки послания Льва Толстого, который описывал свое «изумление перед зверствами всех этих так называемых  христиан, отвращение к этим так называемым культурным людям, которые подстрекали толпу и сочувствовали ее действиям»  (выделено мной –  Я.Б.). «Кишиневское преступление, – продолжал великий русский писатель,  – это прямое следствие той пропаганды лжи и насилия, которую русское правительство ведет с такой энергией».

«Последней картой царизма» назвал погромы Г.Плеханов. «Теперь вряд ли найдется в цивилизованном мире хоть один человек, – писал он в своей статье «Полицейский антисемитизм», – который не знал бы, что кровь кишиневских евреев пролилась по воле г.Плеве и его ближайших сотрудников. Теперь всем известно, что насилия, грабежи и убийства возведены у нас в политическую систему и что правительство считает применение этой системы необходимым для «охранения государственного спокойствия».

Окончательно власти разоблачили себя после того, как стало известно о письме Николая II литератору Павлу Крушевану, чьи антисемитские статьи в газете «Бессарабец»  спровоцировали кишиневский погром. В этом письме монарх отпускал журналисту комплименты по поводу прекрасных публикаций. А кроме того, спустя несколько месяцев после Кишинева правительство издало новую серию положений, ужесточающих права евреев. Создавалось впечатление, что евреям мстят за тот негативный имидж, который сложился в мире у России после кишиневских событий.


3.

Евреи России из кишиневских событий сумели извлечь серьезный урок. По-иному взглянули на проблемы еврейской самообороны даже те круги еврейской общественности, которые до этого (как Бунд, например) утверждали, что самооборона ведет к «затуманиванию классового сознания и ослаблению классовой борьбы». Теме отказа евреев в сопротивлении уделялось особое внимание: то, что погромщики в Кишиневе врывались в еврейские дома, грабили, избивали и насиловали там их хозяев, не встречая никакого сопротивления, расценивалось как жуткий позор. В поэме Хаима-Нахмана Бялика «Сказание о Немирове» Бог говорит пророку: «Огромна скорбь, но и позор велик, и что страшней из них, ты сам реши... Внуки Маккавеев бегут, как мыши, скрываются, как клопы, и умирают, как собаки...».

Еврейским просветителям вторили социал-демократы. В резолюциях V съезда Бунда, прошедшего в первых числах июня 1903 г., отмечалась необходимость самого энергичного сопротивления насилию со стороны громил: «комитеты и другие организации Бунда должны принять все меры к тому, чтобы при первых признаках приближающегося погрома быть в состоянии организовать вооруженный отпор».

Уроки «Первого Кишинева» были учтены евреями России. Состоятельные круги еврейского общества стали жертвовать значительные суммы, на которые начались закупки оружия в других странах. В США с этой целью даже было создано Общество самообороны. Во всех городах со значительным еврейским населением стали создаваться боевые отряды. Вооруженных групп среди другого населения в России тогда еще не было, поэтому правительство было этим фактом весьма встревожено. Развитие же этого движения было настолько стремительным, что уже в конце апреля 1903 г. В.Плеве писал в циркулярном письме губернаторам: «Никакие кружки самообороны быть не должны».

Коснулись эти события  и большинства городов «черты оседлости». Как отмечал (уже после драматических событий в Гомеле) полицейский надзиратель Петербургского охранного отделения в своем письме о деятельности Бунда в Могилевской губернии, «жители Могилева, Гомеля, Шклова и Копыси запаслись дальнобойными револьверами и при случае готовятся оказать вооруженное сопротивление». Именно это и определило характер тех событий, которые развернулись в Гомеле меньше чем через полгода после Кишинева.


4

Евреи в Гомеле поселились в середине XVI в. Точных данных о еврейском населении города в те года не сохранилось, но известно, что во время «хмельниччины» все оно было вырезано казаками и что погибло при этом около 2000 человек. Согласно переписи1897 года, из 36,5 тыс. населения 20,5 были евреями (56%).

После кишиневских событий евреи Гомеля, как будто предчувствуя предстоящие события,  начали серьезно готовиться к возможным погромам. Активность политических организаций в городе была очень высока. 1 марта 1903 г. местный комитет Бунда провел мероприятия, касающиеся годовщины убийства Александра II, а в мае выпустил на русском языке отпечатанную в собственной типографии прокламацию под названием «Кишиневский погром». Безжалостная характеристика, которую еврейское общество в ней получило, должно было, по мнению авторов прокламации, подвигнуть его к активным действиям:

«Из кишиневского погрома можно вывести только одно: революционное движение необходимо не только в интересах еврейского пролетариата, но и всего еврейского народа... Только на еврейское общество, скажем откровенно, надежды плохи: рабское смиренномудрие, узкий кругозор «гетто» сделались и, боимся, останутся надолго его второй натурой».

Однако, так случилось, что, когда в Гомеле начался погром, руководство сопротивлением осуществляли совсем не активисты Бунда, а добровольцы из числа гомельской интеллигенции. Вот что писал 1 октября 1903 г. в своем донесении начальнику Могилевского губернского жандармского управления штаб-ротмистр отдельного корпуса жандармов Кунаков: «Главным руководителем во время погрома в г.Гомеле, был врач Залкинд, на квартире которого часто замечались сходки. Во время погрома он, переходя от одной группы к другой, воодушевлял их своим присутствием и призывал к сопротивлению». 

Нельзя сказать, что гомельский эпизод был первым в биографии еврейской самообороны Белоруссии: в 1897 г. группа евреев уже выступила однажды с оружием в руках против солдат, громивших еврейские лавки на рыночной площади Минска. 14 участников этой группы тогда были арестованы и преданы суду. Но такого сильного и организованного сопротивления, как в Гомеле, погромщики не встречали не только в городах Белоруссии, но в других городах России.

Действия еврейской самообороны во время Гомельского погрома произвело большое впечатление, как в России, так и за рубежом.


5

Отношения  между христианской и еврейской частью населения Гомеля были в те дни достаточно напряженными уже хотя бы в силу общей погромной атмосферы в государстве, а в результате, когда  на городском рынке возник банальный конфликт, завершился он массовой дракой, перешедшей в погром, который длился три дня.

Все случилось в пятницу, 29 августа. День клонился к вечеру, у христиан был праздник Иоанна Предтечи, у евреев – канун шаббата. Местный лесник зашел в еврейскую лавку купить селедку, и у него возникла ссора с хозяйкой лавки. Дело дошло до драки, в которую оказались втянутыми соседи-лавочники.  На крик лесника, что его побил «жид», сбежались находившиеся на рынке крестьяне окрестных деревень. Многие из них уже успели по-праздничному выпить.  Кто-то бросил клич: «Бей жидов!», и толпа начала громить лавки и избивать находившихся там евреев. Так случилось, что в общей свалке был убит человек, и это был как раз тот самый лесник – зачинщик конфликта.

Весть о драке на рынке долетела до еврейских кварталов. Стали немедленно закрываться лавки и магазины, а к базару бросились участники местного кружка самообороны. На рынке уже была группа полицейских, и полицмейстер, предчувствуя, что столкновения их с крестьянами не избежать, потребовал, чтобы отряд разошелся. Крестьяне, завидев поддержку полиции, стали бросать в евреев камни. В отряде самообороны было, кроме евреев, около сорока русских рабочих, которые стали убеждать крестьян разойтись, но конфликт разрастался.  Вскоре к месту событий прибыли солдаты, цепь которых стала теснить рабочих. Когда вытеснить рабочих с базарной площади не удалось, солдаты стали применять силу. Было тяжело ранено 8 человек, а 12 рабочих арестовано. Стало ясно, что полиция – на стороне погромщиков и что дело простой дракой не ограничится.

В последующие два дня в конфликт попытались подключиться местные власти, но своей откровенной поддержкой крестьян они только еще больше разогрели страсти. В городе продолжались единичные стычки между евреями и нееврейским населением. Когда вечером в воскресенье в город вступили регулярные войска, евреи решили, что произвол прекратится, но получилось иначе. В понедельник в городе начался повальный грабеж еврейских лавок и избиение всех евреев, кто попадался озверевшей толпе под руку. В середине дня к погромщикам присоединились рабочие железнодорожных мастерских – их было около ста человек. Громилы врывались в дома, били стекла и мебель, издевались над людьми.

На Вокзальной площади стоял отряд солдат. За их спинами группа погромщиков зверски избивала евреев. Участники самообороны сделали попытку прорваться к избиваемым, и тогда солдаты стали с остервенением колоть их штыками, но цепь все же была прорвана и евреев вывели из опасной зоны. Но на Конной площади по отряду самообороны был открыт оружейный огонь. Семь человек было убито, многие ранены. Когда 24 сентября эти события попали на страницы New York Times, заголовок статьи был такой: «Русские войска помогали убийцам евреев».

Руководитель еврейской общины доктор Залкинд слал на имя министра внутренних дел одну телеграмму за другой, но ни на одну из них ответа получено не было. Начались массовые аресты и изъятие оружия. Всего за решеткой оказалось 60 человек. Но тут неожиданно для властей в Гомель начали прибывать участники еврейской самообороны из других городов, и это заставило власти, наконец, ввести военное положение. Итоги погрома были ужасающи: разгромлено 250 еврейских домов и лавок с общим ущербом на 300 тысяч рублей. Во время подавления беспорядков было убито 7 христиан и 8 евреев. Один еврей умер. Арестовано 68 погромщиков.

Судебный процесс по материалам гомельского погрома начался в октябре 1904 г. и длился по ноябрь 1906 г.  Пока в течение целого года шло официальное расследование, изменилась ситуация в мире: Россия втягивалась в Японскую войну, а в результате судебные заседания проходили в раскаленной политической атмосфере. На скамье подсудимых оказались  не только погромщики, но и  36 евреев – участников самообороны. Судьи и прокурор Киевской судебной палаты пытались доказать, что это был не еврейский погром, а русский, то есть это евреи громили неевреев. В качестве повода к нему называлась месть за Кишинев.

Погромщиков защищал известный антисемит А.Шмаков, который выступал в той же роли еще в двух «еврейских» процессах: в Кишиневе и в Санкт-Петербурге, где рассматривалось дело о покушении Пинхаса Дашевского на главного вдохновителя кишиневского погрома журналиста Павла Крушевана. Группу защитников, состоявших из ряда крупнейших российских адвокатов, возглавлял Максим Винавер. Судебная палата всячески стесняла их деятельность, отказывая в удовлетворении ходатайств, и однажды это привела к настоящему скандалу: защитники евреев и поверенные гражданских истцов покинули зал суда, сложив с себя полномочия и отказавшись от дальнейшего участия в процессе. В летописи российского судопроизводства это был первый подобный случай.

Свой вердикт суд вынес 26 января 1905 г., спустя две недели после трагических событий на Дворцовой площади в Петербурге. Из числа подсудимых-евреев 13 признано по суду оправданными, 13 – приговорены к помещению в тюрьму на 5 месяцев и 10 дней, остальные – к меньшему наказанию. Обвиняемым-христианам было назначено наказание такое же, как и евреям – этим самым суд официально признал равную ответственность за насилие и погромщиков и их жертв.

Погромы в Кишиневе и Гомеле серьезно подхлестнули рост национального самосознания российских евреев. Но, как писал известный публицист Григорий Аронсон, «если Кишинев, взволновавший весь еврейский мир (и не только еврейский), оказался исходным пунктом и чрезвычайно стимулировал развитие национальных еврейских требований, то Гомель вписал новую страницу в современную еврейскую историю фактом создания еврейской самообороны, которая оказала сопротивление... Эти настроения готовности отстоять свою национальную честь... передавались всей еврейской общественности».

 
 
Яндекс.Метрика