Нравственный долг историка

 

Попробую описать историю публикации второго издания книги Михаила Ивановича Иосько  «К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Белоруссия». Только с чего начать? Может быть с замысла переиздания? Нет, об этом потом, если когда-нибудь возникнет такая потребность. Главное – борьба за книгу, стоившая Михаилу Ивановичу жизни.

Когда началась эта борьба? Как ни странно, после второй корректуры уже готовой к печати книги и подписания ее в Главлите, т.е. тогда, когда никаких препятствий к передаче ее  в печать уже не было. И все-таки, такие препятствия появились. В чем же дело? Что произошло?

Осмысливание всех этих событий стоили нам с Михаилом Ивановичем многих часов обсуждения. И, кажется, мы нашли разгадку. Ключ, вероятно, может в таком факте: зав. редакцией Николенко (все со слов Михаила Ивановича) вернулась из Главлита в страшном волнении. Интересно: Главлит подписал, а она вернулась в волнении. Почему? Тайна открывалась медленно, по мере того, как Михаилу Ивановичу шаг за шагом, страница за страницей предъявляли все новые и новые претензии по рукописи. Уже даже о том, как издавали эту книгу, об интригах и лицемерии людей, облеченных властью, о подтасовках и прямом обмане, – можно писать отдельную книгу. Но в наши дни такой судьбой отдельно взятого издания вряд ли кого-нибудь можно удивить. И даже то, что автор умер, тоже не есть нечто экстраординарное. Знаем примеры пострашнее: Гроссман, Пастернак. И все-таки интересно, что же произошло?

Итак, судьба главной книги в жизни Михаила Ивановича Иосько, такой, какой она мне на сегодняшний день видится.


1

Книги имеют свою судьбу. Известно это давно, но часто ли мы об этом вспоминаем? И часто ли вообще рядовые читатели не только знают, просто даже подозревают, в каких муках рождается то, что они потом держат в руках, рассматривают, читают, обсуждают? А ведь муки-то бывают не только творческие.

Судьба книги. Иногда о ней могут говорить ее выходные данные. Вот у книги М.И. Иосько выходные данные такие: сдано в набор 06.07.82. Подписано в печать 08.10.85. Интересно, много ли людей, державших в руках эту книгу, поинтересовались, почему набранная в середине 1982 года книга вышла лишь в 1985 году?

Во время одной из наших последних встреч Михаил Иванович сказал: «Первая моя книга стоила мне первого инфаркта. Вторая – второго инфаркта. Как бы третья книга не стоила мне жизни». Книга вышла в конце декабря 1985, а 20 февраля 1986 г. Михаила Ивановича не стало.

Все-таки революции не бывают без жертв, даже самые мирные. Михаил Иванович боролся за восстановление того, что теперь называют «исторической памятью». Он шел наперекор стене равнодушия и недоброжелательства, тенденциозности, протекционизма. Он пробил брешь в этой стене, но это стоило ему жизни. Вот записанный мной еще в те дни рассказ Михаила Ивановича, как это происходило.

«Не понимаю, почему мы миримся с тем, что центр изучения народничества и народовольчества находится не в нашей стране. Кому выгодно, чтобы серьезные книги по этой тематике выходили не в ССР, а в Японии, Италии? Почему японский исследователь издает двухтомный труд о жизни и деятельности Судзиловского, а моя монография – единственная у нас в стране – встречает такое яростное сопротивление редактуры? Меня заставляли изменять, переписывать, удалять целые куски. В результате, был сокращен объем почти на четыре печатных листа!.

Точно то же самое происходило со второй моей книгой –  и с первым ее изданием, и со вторым – дополненным и отредактированным.  Самое яростное сопротивление встречали главы, где среди действующих лиц, а тем паче героев были лица иудейского происхождения. С кровью он отстаивал Исаака и Евгению Гурвич, Льва Зака, Эмилия Абрамовича, Гесю Гельфман. В первом издании очерк об Исааке Гурвиче был издан, не раскрывая инициалов одного из крупнейших российских экономистов, на книги которого ссылались первые социал-демократы России, включая Ленина. А ведь этот человек был многолетним корреспондентом Энгельса. В США он оставил о себе память как один из  основателей социалистической партии. Большой очерк, и через весь его текст проходит главный герой, человек, от имени которого остались одни лишь инициалы: И.А. Гурвич. Исаак, да еще Аронович! Нет, этого редакторы перенести не могли.

Однажды я нашел некролог о смерти Исаака Гурвича, и – о чудо! – он там назывался Иосифом Адольфовичем. Было понятно, как это могло случиться: его сестра Евгения, вошедшая в историю как переводчица первого издания «Капитала» на русском языке, в литературе числится как Евгения Адольфовна. Как я обрадовался: появилась возможность расшифровать инициалы. Но уже в следующем номере этого же журнала шло опровержение самой Евгении Гурвич. Она написала, что подлинное имя брата – Исаак Аронович. Так и «пошел» Исаак Гурвич в книгу с одними инициалами».

Научная добросовестность не позволила Михаилу Ивановичу схитрить, хотя такая хитрость пошла бы на пользу книге.


2

Что касается второго издания книги «К.Маркс, Ф.Энгельс и революционная Белоруссия», тут уже все происходило на моих глазах. Автора «мордовали» за каждое имя, за каждую лишнюю строчку не только о Исааке и Евгении Гурвич, но и обо всех, кто носил такие «неблагозвучные» фамилии, даже если они к еврейству никакого отношения не имели.  Некоторые из них из книги все таки исчезли. Выбросили многое даже из того, что было в первом издании. Исчез едва ли не первый марксист подпольной России – живший в Минске и Киеве знаменитый доктор Абрамович. Почти полностью исчезли биографические данные соратника Евгении Гурвич по переводу «Капитала» Льва Марковича Зака.

И Николенко, и особенно главного редактора Безрукова «еврейский душок» книги просто бесил. «Их бесит, с какой симпатией в книге говорю об этих людях, – рассказывал мне Михаил Иванович. – Меня обвиняют в том, что я просто возвеличиваю этих людей. Это же надо, в рукописи приводится факт, что Зак умер от «обычной в те годы дизентерии».     Как можно! Пришлось убрать».

Такая подробность о трагической судьбе Л.Зака была моей архивной находкой, и я включил ее в очерк о Евгении Гурвич как соавтор двух последних глав книги.

Михаил Иванович долгое время подозревал, что негативное отношение к рукописи идет от того, что в предисловии написано: главы такая-то и такая-то написаны совместно с Басиным Я.З. В принципе, это могло произойти, ибо в моей жизни уже был такой эпизод. Я сделал по просьбе редакции молодежного журнала «Рабочая смена» статью о том, как готовились в Белоруссии революционеры ко II (Лондонского) съезда РСДРП. Я и написал. А так как в те годы единственной социал-демократической организацией в Белоруссии был Бунд, очерк был наполнен еврейскими именами. Скандал поднялся огромный. Главлит собрал специальную конференцию редакторов газет и журналов. Меня обвинили в героизации деятелей Бунда. Журнал, издававшийся миллионным тиражом и имеющим хождение по всей стране, был в конце концов прикрыт. Меня, если и печатали где-то, то под вымышленными именами.

Вся эта история с молодежным журналом произошла в 1982 году, то есть сравнительно недавно к моменту издания книги М.Иосько, так что, вполне возможно, Михаил Иванович, зная обо всем этом, был прав. И он действительно боялся, что в издательстве считают, по модному в те дни воззрению, будто рукой автора водят сионисты, которые хотят протащить в литературу героев Бунда и вообще евреев.

Сам он к «еврейскому вопросу» и антисемитским порядкам в стране относился с брезгливостью. Один эпизод в его жизни, о котором он мне рассказывал, буквально потряс его. В эвакуации они жили в Самарканде, и однажды их дочка прибежала с улицы зареванная. «Оля, что случилось? Кто тебя обидел?»  –  «Там Розку бьют!» – «За что ее бьют?» – «За то, что она – еврейка».   Да и ему самому досталось от антисемитов. Коверкая его фамилию, говорили не «Иосько», а «Ёська».

В издательстве Михаил Иванович убеждал, уговаривал, отстаивал буквально каждую строчку. Он протестовал против искажения смысла цитат, против неправильной трактовки авторского текста. Его убеждали, что Маркс и Энгельс хотели сказать совсем не то, что им приписывает Иосько, что цитаты классиков устарели, что некоторые из них сегодня имеют двойной смысл. А имели-то они смысл самый прямой и единственный, и очень даже современный, хотя бы, например, мысль о том, что революционные преобразования в Европе невозможны, пока русский солдат стоит в Польше. А советские солдаты стояли тогда не только в Польше, но и в других государствах «социалистического лагеря».

Сражаясь за свою книгу, Михаил Иванович, по сути дела, боролся за торжество идей тех основателей теории марксизма, труды которых изучал всю жизнь. В это трудно поверить, но это так. Вот что он писал сотруднице музея Леси Украинки Алле Дыбе весной 1985 г. (взято из ее рукописи статьи, посвященной памяти М.И.Иосько, «Главная книга его жизни»):

«Никогда не думал, что обыкновенный рассказ о людях, действительно сделавших что-то доброе и даже необходимое нам теперь, может вызвать негативную реакцию. Еще более удивительное – попытки сорвать выход книги. Ведь тот, кто этим занимается, в своих действиях должен руководствоваться не личными, эмоциональными порывами, симпатиями и антипатиями. Но именно на них и только на них всякий раз выстраиваются претензии, предъявляемые мне вот уже в течение двух лет. И вполне логично, что дело дошло до ревизии и зачеркиваний положений Маркса, Энгельса и Ленина»

Стоит напомнить, что теоретические труды классиком марксизма тогда, почти 30 лет назад, были догмой для партийной власти, и то, что их пытались ревизовать только ради того, чтобы изъять из рукописи несколько еврейских фамилий, говорит лишь о мощи тогдашнего идеологического антисемитизма в «стране победившего социализма».

Я сейчас очень сожалею, что не вел раньше никаких дневниковых записей, что никогда по горячим следам, сразу после наших встреч, не записывал того, что рассказывал Михаил Иванович., но и то, что осталось в памяти, показывает, какую жестокую борьбу за выход книги он вел.


3

Книга выдержала пять (!) корректур, и после каждой из них на ее полях появлялись все новые и новые замечания, «птички», вопросительные знаки. Михаил Иванович как-то подсчитал, что число их дошло до трехсот шестнадцати. Исправлялись строки и целые абзацы. Но в следующей корректуре появлялись новые вопросы и замечания. Причем не только на уже  исправленные, но даже и на тот текст, что был внесен в рукопись по инициативе самих редакторов. Не верили самим себе.

«Чего они так цепляются?», –  думали мы с Михаилом Ивановичем, и однажды решили вот что. Видимо, в Главлите книгу подписали (не могли не подписать), но Николенко сказали примерно следующее: мы вам книгу подписываем, но имейте в виду, что с ней у вас будет много неприятностей. Во-первых, много героев – евреев. Во-вторых, Маркс и Энгельс писали не о Белоруссии, а о том, что происходило на территории, которая теперь называется Белоруссией, а это не одно и тоже. Тут могут быть упреки в националистических тенденциях. В-третьих (а может быть, во-первых), еще свежи польские события, а тут польского материала более чем достаточно. Это может вызвать кое у кого нервозность: уж больно явно видны параллели в вопросах российских имперских амбиций.

Меня познакомил с Михаилом Ивановичем старейший латинист БГУ Бениамин Айзикович Мельцер. Это не было случайным. К этому времени уже не менее пяти лет продолжалось мое хождение по издательства с рукописью книги «Зов Прометея»  о любви одного из первых социал-демократов Белоруссии Сергея Мержинского и великой украинской поэтессы Леси Украинки. Прочитав рукопись, Михаил Иванович сказал: «Они будут большими дураками, если этого не издадут». Действительно, книга была наполнена такими подробностями общественных событий тех лет, о Первом съезде РСДРП, состоявшемся в 1898 году в Минске, о судьба главных героев, что было даже жалко, что эти, по большей части, найденные в архивах данные не увидят свет. Объединило же нас то, что и в его, и в моей книге были одни и те же действующие лица. Была среди них и  Евгения Гурвич.

Судьба Сергея Мержинского заинтересовала М.Иосько, и он принял мое предложение: включить очерк о его жизни во второе издание книги его книги. Обсуждая концепцию его книги, мы пришли к выводу: очерк о Мержинском должен замыкать рукопись и подводить черту под всем доленинском периоде развитии белорусской социал-демократии. Вполне возможно, на судьбе книги сказалось именно то, что Ленин в ней упоминался только в цитатах из его работ. И еще: Михаил Иванович категорически отказывался в предисловии к книге упоминать о существующей ныне власти и даже упоминать фамилию Брежнева. 

Не помню, возможно, мы еще какие-то доводы тогда сами себе приводили, но и этого достаточно. И вот книгу начали насиловать. Кто именно делал пометки на полях, Михаил Иванович так и не узнал. Но книга не только правилась. После того, как ее прочел директор издательства и внес свои предложения и замечания, книгу даже переверстали. Конечно, это стоило больших денег, но чего не сделаешь во имя «чистоты марксистской науки».

Издательству оказалось недостаточным мнение двух официальных рецензентов, не смотря но всю их представительность: академика АН БССР И.М. Игнатенко и доктора исторических наук, профессора Киевского университета Г. И. Марахова. На третью рецензию в Институт Марсксизма-Ленинизма в Москву послали уже вторую корректуру. Михаил Иванович протестовал, говорил, что то, что набрано, отличается от рукописи, что посылать надо рукопись. Его никто не слушал. Рецензия доктора исторических наук, старшего научного сотрудника института Б. Г. Тартаковского оказаласт отличной. Замечания, конечно, были, их в тексте учли. Сотни же замечаний на полях корректуры никак из официальных рецензий не проистекали, но Михаила Ивановича заставляли их учесть и внести изменения.

Среди вопросов, поставленных перед автором, запомнился такой: «А можно ли вообще называть Кастуся Калиновского революционером?» Это не было непонимание, консерватизм, косность или догматизм научной мысли, это была даже не некомпетентность. Это было элементарное невежество. И вот этих людей надо было убеждать и уговаривать.

В течение двух лет М.И. Иосько буквально шантажировали какой-то четвертой, поистине мифической рецензией, которую ему ни разу не показали,  но из которой якобы следовали все замечания на полях. Наконец, мы поняли, что никакой рецензии в природе не существует, что, скорее всего, эти пометки на полях сделаны каким-то не очень грамотным человеком из нашего института марксизма-ленинизма, и что рецензию такой человек в силу своей безграмотности написать просто не сможет.

Но прежде чем потребовать предъявить эту явно несуществующую рецензию, Михаил Иванович попросил дать ему редакционное заключение на рукопись, которое ему несмотря на годы работы так и не дали. Ответ Николенко был такой: «Если вы будете настаивать на получении редакционного заключения, книга вообще не выйдет». После этого Михаила Ивановича уже ничего не могла остановить.

Я помню, как он позвонил мне и попросил придти. И вот назавтра я провел вечер у него, вышагивая по огромному паласу вокруг стола, за которым сидел он. Взвешивая каждое слово, мы написали заявление на имя председателя Госкомиздата БССР М.И. Дельца. Главное требование к такому заявлению –  ни слова, ни факта, которые нельзя доказать.

Думаю, что это заявление стоило Николенко нескольких лет жизни. Но самое интересное, что издательство «Университетское» даже не пригласило Михаила Ивановича для беседы. Сделал это Делец.

Михаил Иванович очень сожалел, что не потребовал у Николенко показать, хотя бы издали, четвертую, «мифическую» рецензию. К разговору в кабинете Дельца такая рецензия была готова. Это было не очень больших размеров заключение о книге, в котором не было практически ни одного серьезного замечания.  Михаилу Ивановичу была зачитана эта «рецензия», подпись под ней закрыли рукой. Не анекдот ли?

Но крыть издательству и в самом деле было нечем. Пришлось отступить и печатать книгу.


4

Идут годы, книга М.И.Иосько «К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Белоруссия» стала библиографической редкостью, хотя, если судить по рекламным страницам интернета, ее можно выписать, оплатив определенную сумму. И пока никто, ни в одной рецензии не оспорил ни одного приведенного в ней факта, ни одного вывода автора. Чего же они так боялись, эти ревнители «подлинной» истории? Каких «потрясений основ» ждали они от этой книги, чтобы до такой степени, в буквальном смысле слова, «мордовать» автора? Да и как вообще от книги можно было ждать неприятностей, если уже существовало первое издание 1977 года, которое почти сразу после выхода тоже стало библиографической редкостью и получило прекрасную прессу?

Кстати, вспоминаю, как возмущался Михаил Иванович тем, что больше всего «покушений» при редактировании было не на факты, достоверность которых можно проверить, а как раз на мысли, размышления, на выводы. Совсем недавно, во время подготовки к изданию его «мыслей вслух», я наткнулся на такую запись: «Очень жалею, что при редактировании моей книги о Н. Судзиловском сокращению и «исправлению» подверглись, в первую очередь, размышления. Даже досадные опечатки, фактические ошибки и искажения, так или иначе, по той или иной причине, оказавшиеся в книге, не нанесли ей столько вреда, как это».

Как же все это называется? Авторское бесправие, многократно возведенное в степень? Редакторский произвол, доведенный до абсолютизма? Субъективизм, не ограниченный никакими юридическими и моральными нормами? Видимо, и то, и другое, и третье. Причем, каждый из них усиливал действие двух других.

Борьба с издательством изнуряла Михаила Ивановича, мешала работе над новыми статьями. К тому же, именно к этому времени началась его борьба на кафедре истории философии и логики БГУ, где он работал, против нечестного, коррумпированного руководства, против научного догматизма, против злоупотреблений со стороны бывшего сокурсника и друга, заведующего кафедрой Клевчени. Борьбы, в результате которой Михаил Иванович был вынужден уйти в институт культуры доцентом кафедры научного коммунизма. Уже после смерти Михаила Ивановича борьбу с Клевченей продолжили другие, Клевченя был освобожден от заведования кафедрой. Справедливость восторжествовала, но Михаил Иванович уже об этом никогда не узнает.

Начав работать на новом месте, он сразу получил свой курс лекций, свои группы, своих заочников, дипломников и т.д., то есть все то, что порой отнимало у него все силы. Я помню, как он говорил: «Вот у меня этот семестр самый тяжелый, но я его дотяну, все свои разработки закончу, экзамены приму, и весь второй семестр буду свободен. Займусь статьями в журналы». Семестр действительно кончился, сессия прошла, Михаил Иванович съездил в санаторий, вернулся, чтобы спокойно поработать за письменным столом и… спустя буквально пару дней после возвращения внезапно умер.

И все же, до какого бы отчаяния его не доводила борьба с издательством, как бы он ни был загружен в институте, он продолжал научную деятельность. Он собирал новые факты по этой «главной книге своей жизни», анализировал поступающую литературу, вносил, по возможности, в корректуры уточнения, ссылки на новые статьи. Он спешил, потому что был убежден: как бы ни старались его «критики», книга будет все подписана в печать. Когда 7 июня 1985 года в ЛИМе появилась статья Аллы Дыбы, он тут же поспешил сделать выписки из нее, внес в свои рукописи дополнения и изменил сноски. Он работал так, как будто у него появится возможность вернуть все тексты к первоначальному варианту и сделать третье издание книги. И вновь непрекращающаяся война с редактурой. Ему сократили, в конце концов, почти четыре печатных листа, но он предложил еще одну, новую главу, которая углубляла бы концепцию книги. Он прочел мне ее вслух. Там были очень серьезные вещи, но никто о ней с ним даже не стал разговаривать.

Каждый пишущий, вероятно, знает, как опускаются руки, как уходит земля из-под ног, как теряется уверенность в себе при малейших осложнениях с публикациями. Михаил Иванович был удивительно собран, сосредоточен, работоспособность его оставалась потрясающей. Когда в 1982 году книга была уже в наборе,  кто-то пустил слух, что ее не пропускают  по политическим соображениям. Журналы и газеты тут же стали задерживать научные статьи и очерки Михаила Ивановича, в том числе и те, что были приурочены к 165-летию со дня рождения и 100-летию со дня смерти К. Маркса.  Некоторые из его рукописей так и не увидели света. Кстати, и книга-то должна была выйти к этому юбилею К. Маркса. Это было даже заложено в свое время в какое-то специальное решение ЦК КПБ, но об этом уже никто не вспоминал.

«На днях, – писал Михаил Иванович Алле Дыбе, – поскольку истекли все сроки для ответа на мое заявление, буду звонить директору издательства, после чего обращусь с письмом в ЦК партии. Самое скверное в этой истории, что во мне, кажется, окончательно убили всякое желание заниматься документальными поисками, научной работой. Я чувствую себя опустошенным, неспособным больше ни на что. А с каким увлечением и самозабвением еще недавно работал над воссозданием образов Судзиловского-Русселя, Трусова, Корвин-Круковской!.. И писал я тогда, как верно отмечали рецензенты, сердцем. Что ж, всему приходит конец. Но почему такой?» Он предчувствовал трагический финал.

Во время последнего официального разговора в кабинете председателя Госкомиздата, когда буквально по слову разбиралось его заявление, у Михаила Ивановича пошла носом и горлом кровь. Видимо, подскочило давление. .

Больно и страшно осознавать, что в наше просвещенное время приходится защищать не только право на издание документальной литературы,  но, по сути дела, защищать историю от безграмотных вульгаризаторов, присвоивших себе право «творить» историческую науку. Эти люди обычно сами ничего создать не в состоянии, зато сами не могут, но  с успехом, выполняя директивные указания «сверху», безжалостно правят чужие творения, подгоняя их под свои примитивные воззрения и ограниченные познания. Не случайно тогда в литературных кругах применительно у таким редакторам «в штатском» была популярна пушкинская фраза «Мой дядя самых честных «правил».

Больно и страшно думать о том, что из-за подобного насилия фальсифицируется история, блекнут достижения истинных ученых, отходят от научной работы талантливые неординарные люди. Гибнет талант, гибнут, в тот числе, и в буквальном смысле слова, честные, принципиальные историки. И мне, честно говоря, как-то не верится, что в разумный для моей короткой жизни срок в этой вакханалии, в этой пляске ведьм что-нибудь изменится.

 
 
Яндекс.Метрика