Борьба советской власти с «опиумом» для еврейского народа

 

Получив в октябре 1917 г. неограниченную власть в огромной империи, большевики приступили к воплощению в жизнь своей утопической идеи – построения бесклассового коммунистического общества с тоталитарной идеологией. Но в это время идеологическая «ниша» была еще занята религией, а внедрять новую, не устранив старой, они не могли. Предстояло вытеснить из жизни не только религиозное мировоззрение, но и громадную армию священно- и церковнослужителей, составляющих основу клира. К решению этой задачи большевики приступили так же, как ко всем остальным своим замыслам – решительно, бескомпромиссно и со всей жестокостью победившего класса. Как писал американский историк Дэвид Фишман, «хотя в первые десятилетия ХХ века всем еврейским общинам от США до Польши пришлось пережить процесс секуляризации, нигде еврейские традиции и религиозная жизнь не столкнулись с таким мощным и жестоким вызовом, как в Советском Союзе в период между двумя войнами».

Примером может служить политика насильственного изъятия церковных ценностей весной 1923 г., в ходе которой Ленин направил членам Политбюро, руководству ОГПУ, Наркомата юстиции и Ревтрибунала следующее письмо:

«Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства удастся нам поэтому расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».


1

Уничтожив существовавший ранее союз государства и Русской православной церкви, взаимоотношения государственных институтов с религиозными власть выстраивала единственно доступным ей способом – силой. В 1920-е гг. едва ли не самыми беспощадными стали террор и массовые репрессии именно против духовенства и верующих. Были уничтожены все привилегии церкви, запрещена политическая деятельность священнослужителей, отменены все религиозные церемонии и обряды, запрещена деятельность целого ряда религиозных организаций (их расценивали как «фанатические» или антисоветские), в том числе Поместного собора. И, наконец, у церкви было отнято право владеть собственностью. За первое же десятилетие своего существования советская власть из 78 тысяч храмов и 1250 монастырей и скитов уничтожила более 48 тысяч.

Репрессии православных священнослужителей начались почти сразу после Октябрьского переворота. Весной 1918 г. было полностью уничтожено руководство Пермской епархии. В Оренбургской епархии репрессировали более 60 священников, из них 15 – расстреляли. Летом того же года в Екатеринбургской епархии расстреляли, зарубили, утопили 47 служителей церкви. По сути дела, началось физическое уничтожение людей по религиозному признаку, что Женевской конвенцией 1948 г. расценивается как геноцид.

Но уже тогда, в первые месяцы советской власти, большевики при проведении репрессий против священнослужителей столкнулись с сопротивлением еврейского населения.

Раввин Двинска Меир-Симха Акоэн (Ор Самеах) вскоре после Октябрьского переворота был арестован как «контрреволюционный элемент». В тот же день еврейское население собрало тысячи подписей под обращением о его немедленном освобождении. Поставили свои подписи и многие неевреи, которые видели в раввине выдающегося праведника и мудреца. «Нижеподписавшиеся заявляют, – говорилось в обращении, – что арест раввина приведет ко всеобщему выступлению жителей города в его защиту». В тот же день Ор Самеах был освобожден, и в последующем большевики его больше не трогали.

Изречение «религия – опиум для народа», ставшее поистине крылатым в Советской России, – это несколько видоизмененная фраза К.Маркса из введения «К критике гегелевской философии права», в которой предлог «для», между прочим, отсутствует: «Религия есть опиум народа» (К.Маркс, Ф.Энгельс. Соч., т. 1. – М., 1955, с. 415). При отсутствии предлога «для» фраза подразумевает, что народ сам принимает этот наркотик, а предлог уже говорит о том, что народу этот наркотик кто-то дает. Естественно, под этим «кем-то» большевики подразумевали духовенство – «распространителя религиозного наркотика и растлителя миллионов людей», и в этом революционеры пытались убедить миллионы верующих. А поскольку Логика и Вера – вещи несовместимые, внедрять эту мысль в народ пришлось силой.

Кроме того, если во всех цивилизованных странах религиозность человека является его личным (скорее даже интимным) делом, советская власть сразу взяла эту сторону жизни людей под жесткую опеку, объявив саму веру в божественное начало признаком духовной «отсталости» и подверженности мелкобуржуазной идеологии. Религиозные нормы, обычаи и обряды противоречили тем правилам поведения в обществе, которые внедрялись новой властью, а потому и расценивались ею как форма сопротивления. Нередко репрессиям подвергались не только те, кто активно выступал против антирелигиозной политики большевиков, но и те, кто просто соблюдал традиционный ритуал и требовал этого же от своих детей и внуков.

Чтобы избавиться от своих идеологических конкурентов и монополизировать всю духовную жизнь граждан в своих руках, большевикам предстояло прежде всего изолировать церковь и духовенство от общества и лишить их экономической основы для существования. Вот почему первые же декреты советской власти прямо затронули интересы клира.

Декрет о земле, принятый II съездом Советов в ночь с 26 на 27 октября 1917 г. (на второй день после переворота), лишал монастыри и церкви всех принадлежавших им земель, которые вместе со всем имуществом переходили в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов.

11 декабря того же года Совнарком принимает решение передать дело воспитания и образования подрастающего поколения из духовного ведомства в ведение Наркомпроса. В учебных заведениях упразднялись должности законоучителей всех вероисповеданий. Спустя 7 дней издается декрет Совнаркома и ВЦИК «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния», по которому действительным признается лишь гражданский брак. Служителям культов с этого дня запрещалось совершать религиозные обряды крещения и брака без предварительной регистрации их в органах ЗАГСа.

16 января 1918 г. приказом Наркомвоена расформировывается управление военного духовенства и увольняются все находившиеся в нем на службе священнослужители. И, наконец, 20 января появляется главный антирелигиозный закон советской власти – декрет «О свободе совести, церковных и религиозных обществах», которым провозглашалось отделение церкви от государства и школы от церкви. Декрет провозглашал не только полную свободу совести, но и свободу атеизма, то есть право не признавать никакой религии и пользоваться правом вести атеистическую пропаганду.


2

Одним из базовых столпов, на которых строилось все здание идеологии большевистской диктатуры, стал воинствующий атеизм. Поставленная большевиками цель – искоренение религии как пережитка прошлого – привела к государственной поддержке атеистической пропаганды и запрету на пропаганду религиозную. Особым гонениям в 20-е гг. подвергалось православие как наиболее массовая и, как были убеждены большевики, самая контрреволюционная религиозная структура. Пик репрессий пришелся на 1937-1941 гг., когда было арестовано 175800 служителей церкви, из которых уничтожено физически 110700 (63%).

Затеянная властями ожесточенная борьба с еврейской национально-культурной автономией втянула в нее и синагогу. Но поскольку иудаизм фактически был единственной религией, имеющей мононациональный характер, для большевиков он носил откровенно контрреволюционный оттенок, ибо провозглашал приоритет «национального» над «классовым». Правда, по поводу иудаизма они действовали достаточно осторожно из опасения быть обвиненными в антисемитизме, борьбу которому сами же объявили.

Для евреев Белоруссии, где до октября 1917 г. функционировали 704 синагоги, в которых работал 271 раввин, борьба советской власти с «опиумом для народа» носила упорный и более чем драматический характер.

В этом регионе иудаизм в XVIII-ХIХ вв. пустил особенно глубокие корни. Нельзя забывать, что именно в Белоруссии (в Минске и в Бобруйске) прошли в 1859 г. первые в России съезды раввинов. И именно здесь располагались едва ли не самые знаменитые в Европе иешивы – Воложинская, Любавичская, Пинская, Мирская, Лидская, известные своими талмудистами, давшими начало целым направлениям в иудаизме.

В Белоруссии располагался до 1920 г. мировой центр движения Хаббад, сыгравший огромную роль в деле сохранения иудейского религиозного мировоззрения на территории Советского Союза в первые десятилетия советской власти. Здесь, в Белоруссии, находились святые для верующих евреев всего мира места – могилы крупнейших религиозных деятелей и талмудических авторитетов XIX в.: воложинских раввинов Хаима Воложинера (в Воложине), его сына Ицхака (Ивенец) и Йосефа-Бера Соловейчика (Брест), представителей династии карлинстолинских хасидских цадиков Аарона Перлина, его сыновей Ашера и Яакова и внука Аарона II (в Столине и в бывшем пригороде Пинска Карлине) и других.

Всю тяжесть борьбы с иудаизмом большевики возложили на плечи самих же евреев, а точнее, большевиков еврейского происхождения. Начало было положено категорическим запретом на организованное религиозное воспитание детей, и первое, что сделали евсекции РКП(б), ликвидировали начальные школы при синагогах (хедеры) и религиозных учебных заведений (иешивы). Основанием для закрытия хедеров стал Закон об отделении церкви от школы, и уже в сентябре 1918 г. Государственный комитет по просвещению разослал циркуляр, запрещающий преподавание религиозных предметов детям и подросткам вплоть до 18-летнего возраста. И хотя, по сути дела, этот запрет противоречил закону от 20 января 1918 г., в той или иной форме он многократно тиражировался последующими многочисленными постановлениями властей. В январе 1921 г. Наркомпрос напомнил о его существовании, а в июне – оформил его в виде соответствующего закона.

С особым рвением выполнялся циркуляр еврейского отдела Народного комиссариата просвещения о ликвидации хедеров и иешив от 28 декабря 1920 г. В порядке подготовки к закрытию всех религиозных учебных заведений на местах развернулась разнузданная атеистическая пропаганда. К примеру, могилевская газета «Соха и молот» писала в 1921 г.: «Хедеры являются по своему существу религиозными школами, в которых преподаются предметы совершенно чуждые ребенку, недопустимые с точки зрения педагогической и противоречащие духу и принципам трудовой школы». Эту мысль почти дословно развивало Обязательное постановление Могилевского исполкома (№59 от 20 июля 1922 г.):

«Хедеры и ешиботы, представляющие из себя правильно функционирующие учебные заведения по преподаванию Закона Божьего, являются, как в отношении санитарно-гигиеническом, так и в воспитательно-педагогическом отношении, недопустимыми и противоречат основным принципам и законам советской власти о народном образовании…»

Давление на иешивы началось буквально с первых дней после Октябрьского переворота. Перед угрозой закрытия многие из них вынуждены были переезжать с места на место, каждый раз находя в каком-нибудь из городов хотя бы временное пристанище. Тяготы послереволюционных преобразований в стране, голод, эпидемии, погромы – все это коснулось ешиботников и их учителей в полной мере.

Иешива, которую в 1896 г. открыл в Новогрудке рав Йосеф-Юзл Горовиц (получивший в последующем прозвище Саба из Новогрудка), прошла все этапы этих несчастий. В 1915 г., когда в ходе Первой мировой войны линия фронта стала передвигаться на восток, р. Йосеф-Юзл перевел иешиву в Гомель. Своей синагоги не было, и ешиботники спали на лавках в городских синагогах, жили впроголодь, ходили в изношенной одежде. Но они исповедовали учение «мусар», которое в те годы было популярно в среде митнагдов (литовских ортодоксов), а идеологическим центром этого учения и была Новогрудская иешива, и как раз идеи аскетизма были для них особо притягательны. Лишения, которые испытывал весь народ в это время, привели к р. Йосефу-Юзлу множество последователей. Число учеников его иешивы достигло нескольких сотен. Они активно передвигались по территории России, не обращая внимания на то, какого «цвета» власть – «белые», «красные», «зеленые»… Во многих городах возникли новые иешивы, исповедующие мусар, число последователей достигло двух тысяч…

В 1919 г. активность иешивы р. Йосефа-Юзла стала серьезно беспокоить гомельские власти, и тогда все 300 учеников во главе с рабби переселились в Киев. Но в Белоруссии остались центры мусара – в Могилеве, Бобруйске, Речице. Более того, когда туда приехали бежавшие от репрессий верующие из Харькова, Ростова, Нижнего Новгорода, они стали представлять из себя серьезную силу. Центральный филиал иешивы оставался в Гомеле. Его возглавлял зять рава Йосефа-Юзла – р.Авраам Яфен.

Рав Йосеф-Юзл умер в Киеве от тифа в 1920 г., и его зять возглавил всю систему иешив, носящих имя «Новогрудок». В 1921 г. он был арестован и вместе с группой своих учеников оказался в следственной тюрьме ЧК. После освобождения р. Авраам Яфен принял решение об эмиграции. Покинув Гомель, около шестисот человек небольшими группами перешли границу (с помощью контрабандистов) в районе Барановичей. Оказавшись в Польше, они основали иешиву в Белостоке. (После Второй мировой войны р. Авраам Яфен воссоздал иешиву «Новогрудок» в Бруклине, одном из районов Нью-Йорка.)

Аналогичную судьбу пережили многие белорусские иешивы.

Иешива из Радина, которую возглавлял один из крупнейших талмудистов своего времени Исраэль-Меир Каган (Хафец Хаим), в 1915 г. переселилась в Смолевичи, в 30 верстах от Минска, а потом, под давлением властей, еще дальше – в украинский город Сновск. В Радин иешива вернулась уже в 1921 г., когда город оказался на территории Польши.

Оновные причины, побудившие Хафеца Хаима вместе с воспитанниками нелегально перебраться за границу, – не только желание вернуться в свою иешиву, молиться в своей синагоге, но и те притеснения, которым они подверглись на советской территории. Дело в том, что бахуров (ешиботников) власти насильно заставляли работать – выполнять так называемую трудовую повинность, причем делать это нужно было даже в святой для верующих евреев день – субботу. Раввин сопротивлялся, как мог, но силы были неравны. Границу переходили в субботний день, и для этого всей «команде» Хафеца Хаима пришлось все же нарушить святость шаббата, и тогда раввин, воспользовавшись своим правом, издал особое раввинское предписание с разрешением сделать это, поскольку расценивал свое решение как «пикуах нефеш» – ради спасения жизни.

Непросто складывалась судьба и у других иешив. Так, иешива из Слободки (пригород Каунаса) сначала оказалась в Минске, потом в Кременчуге и вернулась домой также после того, как там установилась польская власть.

Антиклерикальные репрессии большевиков коснулись не только иешив, где молодые люди получали специальное религиозное образование, но и простых верующих. Ликвидация частных пекарен и преследования резников лишило евреев возможности использовать в пищу мацу и кошерное мясо – одно из основных требований национальной традиции. Еще драматичнее на еврейский быт повлияло закрытие микв: женщина в соответствии с требованием религии не могла возобновить интимную жизнь с мужем после «нечистых» дней, не пройдя ритуального омовения. Для людей, жизнь которых была полна множества освященных веками условностей, все это становилось настоящей трагедией.


3

В Белоруссии сигналом к закрытию всех еврейских религиозных учебных заведений стал показательный суд над хедером в Витебске. То, что он состоялся именно в Витебске, не было случайностью. В городе хедеры в это время посещали 1350 детей и лишь 29% из них одновременно учились в общеобразовательных школах. Местную евсекцию, одну из самых первых в СССР, возглавляли Хацкель Дунец и Лейб Абрам, прославившиеся своим крайним левым радикализмом и оставившие после себя в еврейской среде весьма недобрую славу. Силами еврейского отдела образования в городе была создана особая «Комиссия для борьбы с хедерами», в газете «Дер ройтер штерн» велась большая агитационная работа против религиозного образования, а хедерам просто объявили войну «не на жизнь, а на смерть».

Следует отметить, что суд над хедером в Витебске стал следствием целого блока мероприятий, проведенных властями в период с марта 1919 по июль 1920 г. Именно в это время на всей подконтрольной большевикам территории были окончательно прикрыты еврейские общинные структуры, базирующиеся на центральной роли синагоги не только в религиозной, но и в светской жизни населения. Но это не могло пройти для большевиков безболезненно, и тогда началось открытое столкновение воспитанной на многовековых традициях еврейской массы с новыми властями.

Это столкновение носило драматический характер и не раз приводило к народным бунтам (один из них, возникший в Витебске в апреле 1921 г., подавили войска) и заканчивалось осуждением и ссылкой раввинов и учителей хедеров (меламедов). Начиная с 1921 г. во многих городах проходили публичные показательные «процессы» над иудаизмом и религиозным обучением. Первая публичная акция такого рода прошла в Витебске (12-18.01.1921).

Власти тщательно готовились к этому суду: нашли нужное помещение (театр «Рекорд»), подобрали соответствующий состав судей, экспертов, свидетелей; газетные публикации обеспечили необходимую обстановку в зале. Властям было отчего беспокоиться: в городе насчитывалось 35 хедеров, в которых трудилось 49 учителей (меламедов). Суд предполагали начать на три дня раньше, но в день открытия у здания театра собралась толпа. Атмосфера накалилась настолько, что власти сочли за лучшее перенести суд на другой день, попутно обвинив правление синагог в подстрекательстве населения и в организации демонстрации.

«Обвинение» поддерживали деятель местной евсекции и представитель Комбунда. Один из основных тезисов «обвинительного заключения» гласил: ни у одного другого народа нет подобной системы образования. Абсурдность подобной позиции была очевидной, но властей это никоим образом не остановило. На обсуждение они вынесли также вопросы умственного развития учащихся, уровня подготовки меламедов, методов преподавания, взаимоотношения национальных и религиозных моментов в воспитании и учебном процессе. Возникали и чисто теологические вопросы, например, о рукотворности Торы.

«Защита» состояла из двух религиозных сионистов и раввина Шмарьягу-Лейба Медалье. Не отрицая необходимости реорганизации всего учебного и воспитательного процесса в хедерах, они настаивали на их сохранении в силу того, что хедеры должны остаться фундаментом еврейской национальной жизни. Уклонившись от обсуждения вопроса о божественном происхождении Торы, защита сделала упор на то, что лишь у евреев их учение (иудаизм) это не только религия, но и этика.

Приговор, тем не менее, звучал категорично: «Хедеры должны быть закрыты, по возможности, в кратчайшие сроки, а дети отправлены в еврейские школы с преподаванием на идише».

Суд в Витебске получил настолько широкий резонанс во всей стране, что Центральное бюро евсекций даже одобрило витебскую инициативу и рекомендовало своим местным отделениям перенять опыт.

Власти наращивали свое давление, и аналогичные «суды» состоялись в 1921 г. в Гомеле, Бобруйске, Полоцке, Мозыре и других городах. Проходили они, как правило, по одному сценарию. В Могилеве, к примеру, суд длился семь дней. Он открылся 19 февраля в помещении городского театра, который не смог вместить всех желающих. Привели большое число обвинителей, защитников, экспертов, свидетелей, хотя приговор был ясен еще до начала суда: хедер как общественное явление должен быть ликвидирован.

Население, одурманенное пропагандой, нередко способствовало творить беззаконие. Так, в Борисове в 1922 г. рабочий, выступивший во время такого политсуда против хедера, спровоцировал драку, во время которой его избили. «Обидчиков» судил уже не общественный, а народный суд. В итоге случилось то, на что власти и рассчитывали: на все хедеры в Борисове навесили замки, а учащихся (125 человек) перевели в советские школы.

Для борьбы с хедерами использовали общественные акции, в которые было вовлечено большое количество евреев, в частности, съезд работников просвещения (Минск, 1921), конференции еврейских женщин Могилева, Витебска, Слуцка и др. Во многих городах (Минск, Гомель, Могилев, Рогачев, Слуцк, Бобруйск и др.) были созданы специальные комиссии, которым предписывалось обеспечить закрытие хедеров и открытие новых школ с обучением на языке идиш. Такие комиссии занимались обследованием хедеров и составляли справки, отмечая число учащихся, меламедов, их возраст и квалификацию, условия для проведения занятий и т.д. В одном только Могилеве выявили 22 хедера, в которых насчитали около 400 учащихся.

Новый виток борьбы государства с еврейским религиозным образованием начался в январе 1922 г., после того как ЦБ евсекций приняло постановление, в котором подчеркивалось, что хедеры должны быть ликвидированы при всех условиях, даже если нет никакой возможности устроить детей в общеобразовательные школы. Специально разработанный документ («О нашей тактике по борьбе с хедерами») гласил: «Все хедеры, имеющие хоть какое-нибудь школьное оборудование, превратить в советские школы. Обратить особое внимание на недопущение открытия новых хедеров, не допускать расширения и пополнения существующих… Размещение всех детей не является непременным условием для закрытия хедера».

26 мая 1922 г. издается Указ Совнаркома «О запрещении преподавания детям еврейской национальности религии в хедерах, талмуд-торах и ешиботах». Этот указ подкреплялся новым Уголовным кодексом РСФСР, принятым в июне 1922 г., в котором за преподавание детям и подросткам религиозных предметов было предусмотрено наказание до года принудительный работ (ст. 121). Но власти понимали, что указ Совнаркома на данном этапе развития общества заведомо невыполним: в Могилеве после закрытия всех хедеров предстояло разместить в общеобразовательных школах около 300 детей, что было явно нереально. Уже в те дни проявилась одна из наиболее характерных черт советской власти – самообман. Например, в отчете евсекции Гомельского губкома за март-сентябрь1922 г. отмечалось, что «хедеры и ешиботы в настоящее время ликвидированы по всей губернии», что было заведомой ложью.

Как и в ряде других случаях, «католиками, большими чем Папа Римский», оказались власти Витебска, которые первыми бросились исполнять указ. 16 сентября местный губисполком издал специальное постановление, в котором предлагалось в трехдневный срок закрыть «все существующие в городе и губернии школы конфессионального характера, как то: хедеры, ешиботы, талмуд-торы и проч.» (как мы видим, упоминаются только еврейские учебные заведения). В случае обнаружения подобного учебного заведения «в молитвенных либо в частных домах руководители и преподаватели… а также и хозяева квартир… будут привлечены к судебной ответственности».

Нередко закрытие хедеров проходило в грубой форме, нанося детям тяжелую моральную травму. Израильский историк А.Каганович приводит в своей книге, посвященной истории евреев Речицы, рассказ одного из бывших учеников:

«В хедер, располагавшийся на ул. Кооперативной (сегодня ул. Конева), вошли четыре солдата. Они выглядели жесткими и страшными. Преподавателя они унизили, отрезав ему бороду, а перепуганным детям сказали, что меламед лгун и Бога нет».

Давление на еврейские общины привело к тому, что большинство сохранившихся хедеров перешли на нелегальное положение. Поиском подпольных хедеров занимались в основном сотрудники ГПУ. Как и в случае с показательным судом над хедером, по всей стране пропагандировался витебский опыт: постановление Витебского губисполкома, изданное на русском языке и идише, было напечатано типографским способом, а Центральное бюро евсекций разослало его как циркуляр. Репрессии не заставили себя ждать. В мае 1923 г. в Могилеве состоялся суд над создателями десяти подпольных хеседов.

Указ от 26 мая 1922 г. породил новые антирелигиозные акции властей всех уровней: например, суд над меламедами в Бобруйске, Новозыбкове, Чечерске и других городах, многолюдное «антипасхальное» собрание в Витебске, демонстрация в Йом-Киппур в Борисове (1923 г.), выступления против хедеров на многочисленной еврейской конференции в Могилеве и др.

В ответ на эти репрессии евреи начали создавать подпольные хедеры, и число учащихся в них постоянно росло. В Минске в 1926 г. в подпольных хедерах училось 273 школьника; в 1928 г. – уже 324. Во властные структуры республики поступали многочисленные протесты по поводу преследований меламедов и закрытия хедеров. Подпольные хедеры взяли на вооружение новую форму работы: с целью конспирации в них уменьшалось число обучающихся, и таких школ существовало множество, а выявить их было сложно.

Долгие века хедеры служили едва ли не основной формой начального образования еврейского населения, и поломать эту традицию было не так просто.

Власти в своих попытках монополизировать все вопросы образования уничтожали любую самостоятельную деятельность населения. В Витебске они закрыли неформальную, существовавшую полулегально еврейскую начальную школу, никакого отношения к хедерам не имевшую. Поводом послужило преподавание по программам еврейских средних школ, существовавших до 1917 г. Учителей арестовали и выслали в Сибирь.

Несмотря на репрессии, евреи продолжали отдавать детей на обучение раввинам, считая, что у них воспитание и образование находится на более высоком уровне, чем в государственных школах. По сохранившимся прошениям на имя Любавичского Ребе об оказании материальной помощи нуждающимся учащимся хедеров и иешив, можно косвенно судить о том, насколько было развито подпольное религиозное образование в том или ином регионе. Так, в 1926 г. у шестерых меламедов Витебска обучалось 103 ученика, в 1928 г. в подпольных иешивах Минска было уже 400 учащихся, Витебска – 350, Могилева – 100, Полоцка – 100.

В середине 1920-х гг. широкое распространение получило обучение еврейских детей у меламедов, к которым они приходили после окончаний занятий в общеобразовательных школах. В некоторых местечках число детей, нелегально занимающихся у меламедов, достигало 80-85%. Уходя на летние каникулы, они не оставляли занятий и продолжали заниматься в хедерах, активность которых в это время резко возрастала. Новой волне интереса еврейского населения к работе хедеров способствовало закрытие властями в 1927 г. «нулевых» групп в общеобразовательных школах. Переводу детей из хедеров в школы с русским или белорусским языком обучения способствовало еще то, что в них практически не критиковался иудаизм, а весь напор шел на критику христианства, что вполне устраивало еврейских родителей.

Ясно одно: внести раскол в еврейскую религиозную среду евсекциям не удалось, и хедеры в этом отношении сыграли свою выдающуюся роль. Это не было случайностью, ибо, как писал современный еврейский философ Гарри М.Рабинович, «для евреев образование и обучение детей всегда было чем-то большим, чем достижение жизненной цели, – для них это был способ жизни».


4

Многие века синагоги являлись центрами не только религиозной, но и светской жизни. Синагога была сердцем ОБЩИНЫ, а та, в свою очередь, служила залогом безопасности рядового еврея, опорой в его нелегкой жизни. Это было место, где не только совершались религиозные ритуалы, но и принималось большинство решений, касающихся культурной, экономической, политической и даже семейной жизни. Советская власть отменила одну форму дискриминации евреев, но ввела множество других и, в первую очередь, сделала все, чтобы уничтожить ОБЩИНУ как основу организационного единства людей. После того как в июне 1919 г. комиссариат по еврейским делам Наркомнаца РСФСР обнародовал решение о роспуске общин и передаче ему их собственности, население, отбросив извечную покорность, ответило на это протестными акциями, превратившись таким образом в первых еврейских «диссидентов» советского времени. Бороться с этим можно было только одним способом – уничтожением синагоги, к чему большевики немедленно и приступили.

Но поскольку сделать это одним ударом было практически невозможно, оставалось подавить синагогальное свободомыслие силой, то есть, грубо говоря, «заткнуть евреям рот». Опыта большевикам в этом отношении было не занимать: с первых дней своего правления они с помощью диктата проводили политику монополизации всей духовной жизни общества в своих руках и убирали с этого поля всех конкурентов. Вот, к примеру, какой приказ издал в июле 1921 г. Могилевский уездный комитет партии:

«Воспретить устройство собраний и произнесение речей, кроме установленных молитвенных собраний, во всех синагогах и молитвенных домах. Вне времени молитв синагоги и молитвенные дома должны быть закрыты. Предписывается всем старостам и уполномоченным синагог, а также кварткомам строго следить за выполнением сего. Виновные в нарушении настоящего постановления будут караться по всей строгости революционных законов, а также предаваться суду Ревтрибунала».

Еще в мае 1921 г. состоялся Пленум ЦК РКП(б), в котором активное участие принял В.Ленин. Он отредактировал доклад Ем.Ярославского и текст принятого пленумом секретного постановления, в котором декларировались не только пропагандистские, но и чисто репрессивные меры против духовенства.

Лицемерию большевиков не было предела, ибо в собственной программе они декларировали совершенно иные ценности, в частности, необходимость «внимательно избегать нанесение чувствам верующих обид, которые приведут только к усилению религиозного фанатизма». Фиксируя в Конституции БССР, принятой в 1927 г. VIII Всебелорусским съездом Советов, право трудящихся на свободу совести, большевики одновременно разрабатывали секретный проект резолюции ЦК КП(б)Б по вопросу католической церкви, в которой предусматривалось «усилить репрессии и в отношении ксендзов, и в отношении руководителей клерикальных групп».

Непосредственное исполнение постановления в части карательных мер возлагалось на органы ГПУ-НКВД. Вслед за этим в 1922 г. была создана Антирелигиозная комиссия Политбюро ЦК, просуществовавшая до 1929 г. Ее возглавил Ем.Ярославский. Сама комиссия, созданная на основании особого секретного решения ЦК, просуществовала в течение нескольких лет тоже в обстановке секретности. Все ее мероприятия проводились в самом тесном контакте с ОГПУ, деятельность которого в качестве «карающего меча революции» всегда отличались крайней радикальностью. Так борьба с религией получила новый, и притом очень сильный толчок.

Уже с конца 1918 г. по инициативе евсекций РКП(б) началось постепенное закрытие периодических изданий на иврите, который официально получил название «реакционного языка клерикальной буржуазии». К концу 1919 г. публикация ивритских книг, газет и журналов полностью прекратилась. В течение последующих нескольких лет все издания на иврите, включая книги коммунистической направленности, были изъяты из советских библиотек. Естественно, в первую очередь пострадали книги религиозного содержания.

Контроль за издательской деятельностью осуществляло Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит), созданное 6 июня 1922 г. и выполнявшее основные цензурные функции. Любая печатная продукция, даже пригласительные билеты, могла быть напечатана только с разрешения Главлита. Из средств массовой информации удалялись любые материалы, восхваляющие старину и описывающие религиозные обычаи и традиции. В 1926 г. был закрыт журнал «Еврейская летопись» – редакцию обвинили в «любви ко всему клерикальному». Зато массовыми тиражами выходила литература , посвященная борьбе с иудаизмом.

Нередко цензурные функции брали на себя чиновники, вообще не имеющие никакого отношения к литературе и искусству. Характерен случай с раввином Моше Файнштейном. Получив религиозное образование в Слуцкой иешиве, этот уроженец мест. Узда начал работать в Шкловской иешиве, потом стал раввином Узды, а в 1920 г. – Любани. В течение шести лет Моше работал над развернутым комментарием к Иерусалимскому Талмуду. Когда рукопись была наконец завершена, он решил показать ее отцу – раввину Старобина. Но в поезде сотрудники железнодорожной охраны произвели обыск, изъяли рукопись – плод многолетнего вдохновенного труда – и уничтожили ее тут же, на глазах автора.

Судами-спектаклями над еврейской традицией дело не закончилось. В течение 20-х гг. прошли многочисленные показательные суды над конкретными людьми – служителями культа. Известны публичные процессы над раввинами (1925, 1930), резниками (1925), которые проходили параллельно сразу в нескольких городах. Некоторые из них носили откровенно фальсифицированный характер, например, суд по обвинению минских резников в убийстве молодого витебского коллеги за то, что тот якобы резал евреям кур за половину обычной платы (5 копеек).

Суд в Минске начался 28 февраля 1925 г. Процесс получил название «Шохтим-трест» («Трест резников»). С самого начала просматривалась ничем не прикрытая провокационная цель – дискредитировать идею использования кошерной пищи. Судебное разбирательство широко освещались в прессе, по радио, с театральных подмостков. Суд уже не носил характер общественного диспута, которые практиковались еще совсем недавно. К нему было привлечено официальное судопроизводство, а сюжетом избрано уголовное преступление.

Согласно обвинительному заключению, 31 декабря 1924 г. шойхеты (резники) Минска обратились к владельцу пивных ларьков Мойше Вайхойзу, больше известному по прозвищу Мойшке Хомон, с просьбой организовать убийство молодого конкурента из Витебска. В роли заказчика якобы выступил резник по фамилии Зайчик. В качестве вознаграждения предлагалась сумма в 150 рублей. Милиция быстро раскрыла убийство и передала дело в суд. В газетах публиковались фотографии убитого молодого человека, приводились выступления прокурора, деятелей Евсекции С.Агурского, А.Волобринского, Л.Розенгауза, показания свидетелей, признания обвиняемого. Речи отличались возвышенной риторикой: «На скамье подсудимых сидят не рядовые преступники, – говорил С.Агурский, – а представители тех, кто на протяжении сотен лет во имя религии сосал кровь еврейского народа». Среди виновных в преступлении назывался минский раввин Глускин.

Каково же было всеобщее смущение, когда выяснилось, что процесс фальсифицирован, никто не был убит, что все это – провокация, а предполагаемый убийца Мойшке Хомон подставлен уголовным розыском, показания же из него просто «выбиты». Но властей это совсем не обескуражило, и пропагандистская кампания продолжалась с тем же напором. Трое резников получили сроки: Зайчик и Раппопорт – по три года, Свирзовский – два. В газетах публиковались статьи о том, что кошерная пища – это выдумка раввината. В Минске, Орше и других городах с успехом шла «музыкальная сатира в пяти картинах» под названием «Трест резников в Минске» (автор – М.Шимшилевич), где в крайне окарикатуренном виде выставлялась вся синагогальная жизнь, а действующими лицами выступали раввины, канторы, шойхеты, моэлы.

Аналогичные процессы состоялись в 1925 г. в Гомеле и в Могилеве. Гомельский процесс закончился более чем драматично: 10 шойхетов (резников) получили несколько лет тюремного заключения.

Судебные процессы над служителями культа стали едва ли не привычным делом. В Бобруйске, например, первый суд над группой меламедов состоялся уже в 1921 г. Через два года на скамье подсудимых оказалась большая группа меламедов и синагогальных служек (шамесов). В Могилеве в 1925 и 1930 гг. судили местных раввинов. И тянулось это беззаконие почти два десятилетия.

В 1931 г. в Минске состоялся суд над моэлом Руденским, которого осудили на три года. Но поскольку по советским законам обрезание не запрещено («реверанс» в сторону мусульманского населения), моэлов, совершающих эту процедуру, отдавали под суд по самым разным, нередко совершенно вымышленным поводам. Но это нисколько не смущало тех, кто выступал на судах с откровенно пропагандистскими речами, серьезно осложнявшими судьбу обвиняемых. Так, на суде по делу Руденского, гневно обличая обряд обрезания, выступили активисты Евсекции Лейме Розенгауз и Хаскель Дунец, известные своим левацким экстремизмом. Позднее их речи были опубликованы в брошюре «Религиозные диверсанты перед пролетарским судом».

Спустя три года история повторилась. Опираясь на материалы суда над 62-летним резником Раппопортом, ложно обвиненным в изнасиловании, Х.Дунец издал брошюру «Перед пролетарским судом. Суд над преступником-насильником резником Раппопортом». В ней, используя библейские тексты, он обвинял древних еврейских законоучителей в порнографии и разврате. Одним из источников для автора стал первый в истории сборник эротической поэзии «Песнь песней».

Суды над служителями еврейского культа продолжались почти до конца 30-х гг. Последний прошел в 1938 г. (моэл получил пятилетний срок).


5

Для проведения антирелигиозных мероприятий Евсекция чаще всего привлекала молодежь, уже объединенную к тому времени в комсомольские организации: в апреле 1921 г. II съезд ЛКСМ Белоруссии призвал комсомольцев «вырвать молодежь из клерикальной школы».

С целью атеистической контрпропаганды и для отвлечения верующих от синагогальных служб в дни еврейских праздников власти устраивали массовые альтернативные мероприятия. И первыми опять стали витебляне, которые еще в сентябре 1920 г. провели «йомкиппурник». В Йом-Киппур, когда практически все евреи города молились и соблюдали всевозможные запреты, в том числе на любые виды работ, Евсекция совместно с Комбундом, Коммунистическим югенд Бундом и местными комсомольцами демонстративно отправилась в лес заготавливать дрова для железной дороги.

В 1921-1922 гг. почти во всех городах с большим еврейским населением (Минск, Гомель, Витебск, Мозырь, Борисов, Бобруйск, Рогачев, Могилев и др.) в дни Рош га-Шана, Песах и Йом-Киппур проводились митинги с последующей раздачей бесплатных обедов. В еврейских клубах проходили диспуты о «судном дне», которые больше напоминали диспуты где-нибудь в средневековой Испании, когда исход спора и даже будущая судьба их еврейских участников предрешались заранее (Гомель, 1921 г.).

В 1922 г. в первый день праздника Рош га-Шана в Минске прошли публичные лекции на тему «Моисей или Дарвин», на следующий день – вечер-концерт, а спустя еще 10 дней, накануне Йом-Киппура, – митинг-концерт. Особенно преуспела в антирелигиозной пропаганде минская газета «Октябер», что было особо отмечено в 1928 г. на Всебелорусском съезде евреев-крестьян.

Именно в праздничные дни как издевка над чувствами верующих в городах устраивались еврейские концерты, инсценировались суды над религиозными обычаями, которые превращались в судилища над иудаизмом. Такой суд в Мозыре в здании городского театра в Йом-Киппур 1922 г. длился всю ночь и до середины следующего дня.

Все эти митинги, факельные шествия, лекции на антирелигиозные темы, концерты, суды, субботники привлекали большое число зрителей. Залы клубов и театров забивались до отказа, а в целом в мероприятия вовлекалось до трех-четырех тысяч человек. Далеко не всегда «показательные суды» выглядели чисто абстрактными. Случалось, что на скамье подсудимых оказывались вполне реальные обвиняемые. Так, в Слуцке 30 сентября 1922 г. комсомольцы инсценировали суд над своим товарищем, посетившем в Йом-Киппур синагогу.

Атеистические мероприятия в Йом-Киппур вообще носили наиболее массовый и воинственный характер, но верующие не собирались так просто сдавать свои позиции. Осенью 1920 г. в ряде городов состоялись выступления раввинов и их друзей. Во время «йомкиппурника» в Витебске верующие напали на атеистов, осквернявших их моления, состоялась драка. В те же дни аналогичные события произошли в Гомеле. На площади Труда, где располагалось большинство синагог, был устроен комсомольский митинг, оркестр играл «Интернационал», а молодежь пела и плясала. В самый разгар этого показного веселья на площади появилась группа верующих во главе с раввином Баришанским и устроила ей обструкцию. Эта же группа провела «альтернативные митинги протеста» во всех синагогах города.

В последующем ежегодно в Судный день, когда по традиции евреи должны соблюдать пост и не работать, власти затевали так называемые «общественные работы» с торжественными шествиями под музыку духовых оркестров. Завершались эти «праздники» развлекательными мероприятиями и трапезой в помещениях синагог. В частности, такой «йомкиппурник» с большой помпой прошел в 1923 г. в Минске. А в один из вечеров на Йом-Киппур, когда должна звучать молитва «Кол Нидрей» и синагоги, как обычно, переполняются людьми, минские комсомольцы устроили уличные манифестации с оскорбительными плакатами, на которых был изображен раввин, целующийся с православным священником, и стояла надпись: «Долой раввинов и попов». На протесты верующих никто внимания не обращал.

Велись кампании и против традиционного для евреев субботнего дня отдыха: в еврейских школах проводились уроки, в учреждениях, где в основном трудились евреи, суббота была рабочим днем, в газетах и журналах публиковались статьи, «разоблачающие» якобы реакционный характер ритуального убоя скота, кашрута, выпечки мацы.

Особой группой являлись в составе религиозного еврейского населения сионисты, основу идеологии которых составляли религиозные догмы и доктрина возвращения еврейского народа на свою историческую родину. С точки зрения большевиков, сионисты были едва ли не самыми опасными их противниками в деле тотальной секуляризации еврейского населения.

4 июня 1925 г. бюро ЦК КП(б)Б обсудило вопрос борьбы с сионизмом. Итогом стало директивное письмо с изложением методов идеологической работы с еврейским населением, которое Евбюро разослало по партийным организациям. Одним из основных положений этого документа была борьба с иудаизмом.


6

Еще в 1921 г. руководство РКП(б) пришло к выводу, что антирелигиозная борьба в стране проходит неудовлетворительно. Чтобы усилить ее, оно приняло решение переложить на духовенство всю тяжесть кампании по преодолению последствий голода 1921-22 гг. Церковная помощь координировалась с деятельностью Общественного комитета помощи голодающим, и Совнарком не раз обращался с просьбой усилить ее. Параллельно не раз выносились постановления о частичных реквизициях и конфискациях, пока наконец не последовал декрет ВЦИК от 23 февраля 1922 г. об изъятии церковных ценностей.

1 марта Президиум ЦИК Белоруссии принял решение присоединиться к постановлению ВЦИК об изъятии из храмов всех культов драгоценных предметов, которые при этом не имеют священного значения для верующих. Специально созданная комиссия во главе с председателем ЦИК А.Червяковым, в которую также вошел наркомфин Талунтис, решила выяснить отношение духовенства и верующих к этому декрету. На ее заседание пригласили представителей всех религиозных верований. От раввината во встрече принял участие главный раввин Минска Элиезер Рабинович (1859-1924).

Участников совещания заранее предупредили, что им необходимо предоставить в комиссию все описи и инвентарные книги церковного имущества и высказать свое отношение к декрету. Практически все они заявили, что, руководствуясь гуманными принципами, они никак не могут возражать против такого мероприятия, но должны быть уверены, что изъятые в храмах ценности действительно будут использованы для оказания помощи голодающим.

Э.Рабинович был уже немолодым человеком (63 года), и он к этому времени добрую четверть века (с 1896 г.) служил духовным раввином Минска. Выпускник Воложинской иешивы, член съезда раввинов и духовных деятелей при раввинской комиссии Министерства внутренних дел в 1911 г., Э.Рабинович лучше других понимал, чем для него может закончиться сопротивление властям. Не мог он рисковать и безопасностью еврейской общины Минска. Приходилось проявлять дипломатичность. Он заявил, что у него нет возможности предоставить опись ценного синагогального имущества просто по той причине, что оно находится не в его распоряжении, а непосредственно у попечителей синагог.

При обсуждении конкретных действий властей и клира в отношении декрета об изъятии церковных ценностей мнения священнослужителей разделились.

Епископ Мелхиседек объяснил, что все ценности православной церкви во время последней войны эвакуированы военными в глубь России, где и находятся в настоящее время.

Пастор Грегор посетовал, что лютеранская церковь подлежащими изъятию ценностями вообще не располагает.

Раввин Рабинович высказался иначе: с чисто религиозной стороны нет препятствий для изъятия ценностей из молитвенных домов в фонд помощи голодающим, но только в случае, если будет выполнено предложение комиссии об их замене равноценной суммой (в твердой валюте).

Ксендз Василевский сослался на то, что от Папы Римского до сих пор не последовало разрешения на изъятие ценностей из костелов, и поэтому католическое духовенство будет вынуждено расценивать эту акцию как насилие.

То, что данная беседа – лишь проформа, выяснилось в ближайшие дни, когда стало известно решение большевиков незамедлительно приступить к реализации декрета. Была определена и очередность акций: сначала ценности изымались из синагог и еврейских молитвенных домов, затем – из православных церквей и уже в последнюю очередь – из костелов.

Разосланная 22 марта инструкция разъясняла, что «в случаях, когда от групп верующих будут поступать коллективные заявления об оставлении тех или иных ценных вещей, имеющих для верующих особое религиозное значение, разрешается допускать замену подлежащих изъятию предметов по весу равноценным металлом». Далее шло уточнение: «Если вещь из серебра или золота, подлежащая изъятию, весит три фунта, то она может быть заменена тем же количеством металла – серебра или золота».

Иными словами, этой инструкцией с цинизмом, который невозможно объяснить с точки зрения нормальной логики, власти утверждали, что замена уникальных предметов, имеющих историческую, музейную или художественную ценность, на равный по весу металлический лом, оказывается, может быть равноценной!

В отдельных регионах недовольство верующих изъятием церковных ценностей сразу же обрело антисемитскую окраску. Как сообщалось в отчете Слуцкой уездной комиссии от 12 апреля 1922 г., крестьянство встретило декрет «отрицательно, особенно в местностях с сильно развитым антисемитизмом: из многих деревень поступали информации, что церкви якобы обирают, сдают их в аренду евреям».

В большинстве случаев население, должным образом осведомленное об исключительно гуманной цели всей акции – спасти миллионы голодающих, – практически сопротивления не оказывало, и как было отмечено в отчете Центральной Белорусской комиссии от 13 мая 1922 г., «при изъятии ценностей из синагог и православных церквей эксцессов не наблюдалось». Что касается отказа католического духовенства выполнить требования декрета, то «в ближайшие дни виновные за попытку сорвать дело помощи голодающим Поволжья и за контрреволюционную деятельность предстанут перед судом Ревтрибунала».

Но то, что большевики писали в своих отчетах, далеко не всегда соответствовало истине. Евреи изъятию синагогальных ценностей сопротивлялись, и случалось, дело заканчивалось жертвами. Так, в мае 1922 г. в одной из минских синагог началась драка между молящимися и членами комиссии, явившимися за «драгоценным металлом», при этом двое верующих были убиты, а четверо членов комиссии ранены.

Власти не скрывали разочарования по поводу того, что синагоги не дали того количества ценностей, на которое они рассчитывали и которое, в соответствии с мифами о богатстве еврейских общин, должно было бы у них находиться. В результате все закончилось открытым обвинением раввинов в сокрытии драгоценной церковной утвари, как это случилось в Гомеле.

Сопротивление изъятию ценностей резко подняло авторитет синагоги в глазах еврейского населения: она стала центром притяжения, единственным местом, где евреев еще понимали и где они могли рассчитывать на помощь. Синагога стала конкурировать с профсоюзными центрами и клубами. Анализируя ситуацию в Гомельской губернии, Центральное бюро евсекций БССР расценило эту ситуацию как «усиление клерикализма».

26 мая 1922 г. в сводке об изъятых и сданных в Наркомфинбел церковных ценностях появилась следующая запись: «Синагоги: серебра – 1 пуд 36 фунтов 88 золотников 50 долей».


7

В 1924 г. Антирелигиозная комиссия приняла решение о создании Союза воинствующих безбожников, которую возглавил все тот же Ем.Ярославский. Именно ему принадлежит лозунг: «Борьба против религии – это борьба за социализм».

В середине 20-х годов большевики начали создавать альтернативные «красные общины» во главе с «красными раввинами», которые произносили в синагогах коммунистические проповеди. «Красные общины» появились и в Белоруссии, в том числе в Минске, и хотя они не пользовались у верующих успехом, продолжали действовать, поддерживаемые властями.

Одним из «красных раввинов», работавших в Минске, был Хаим Пейсахович. Несмотря на прекрасное образование, полученное в иешивах Слободки, Лиды, Бреста и 20-летний стаж раввина местечка Старые Дороги, его распропагандировали большевики, и он начал работать под контролем евсекции. Но его деятельность, как, кстати, и других «красных раввинов» (хоть и было их весьма немного), не увенчалась серьезными достижениями. Х.Пейсахович, несмотря на близость к властям, вынужден был в 1931 г. эмигрировать в Палестину. Кличка «красный раввин» преследовала его и там, хотя он и пытался как-то загладить вину перед народом и даже построил в Иерусалиме синагогу «Тора вэ-дат».

Пытались власти разработать и новые еврейские традиции, которые, сохраняя старую форму, несли бы в себе новое содержание. Так, в христианский быт внедрялись «красные крестины», в еврейский – «красное обрезание» («ди ройтер бриз»). Сопротивление религиозных кругов было весьма ощутимым. Ответом на него стали жестокие репрессии.

Для проведения антирелигиозной пропаганды большевики использовали любой повод, даже суд над контрабандистами в Полоцке в апреле 1924 г. (дело о контрабанде спирта, в которой обвинялись 9 евреев, в том числе 4 работника местной синагоги). Серьезно подрывала у верующих религиозное самосознание невозможность строгого соблюдения субботы (шаббата) – подтвердить право религиозных евреев на выходной день именно в субботу власти отказывались.

И тем не менее роль синагоги в жизни евреев даже в этих условиях была по-прежнему большой. Этому способствовала традиционная благотворительность, которая в течение многих веков составляла едва ли не основное содержание деятельности общины. Средства в синагогу поступали и при советской власти, хотя сама синагога монополию на некоторые статьи дохода утратила.

Как и ранее, евреи вскладчину помогали бедным в приобретении предметов первой необходимости, в бесплатном получении мацы на Песах, в материальном обеспечении сирот, больных, бесприданниц и т.д. В синагоге существовали некоторые платные услуги, которые даже при большом желании власти не могли запретить: продажа свечей, выпечка и продажа мацы, ритуальный забой птицы и т.д. Кроме того, синагога брала деньги за совершение обрядов обрезания, хупы (бракосочетания), посещения миквы (ритуального омовения), за погребальные ритуалы, получала отчисления от концертов канторов и т.д., не говоря уже о цдаке (безвозмездном пожертвовании на нужды синагоги), которая всегда была одним из самых популярных и простых форм благотворительности.

И все же в сохранении евреями религиозной жизни главной оставалась самоотверженная работа на этой ниве целого ряда подвижников.

Среди тех, кто, рискуя собой и жизнью близких, выступал против произвола властей, был минский раввин Ошер Керенштейн (1886-1975). Уроженец Минска, получивший религиозное образование в иешивах Мира и Слободки, О.Керенштейн практически всю сознательную жизнь работал раввином в Минске. Начиная буквально с первых послеоктябрьских дней 1917 г., неоднократно подвергался арестам и тюремному заключению. Он был среди тех, кто в 1930 г. подписал коллективное письмо о преследовании иудаизма в СССР. Позднее ему «разрешили» выезд в Палестину, где он еще с 1936 г. несколько десятилетий служил раввином города Афулы.

Совершенно неоценимую роль в сохранении духовных традиций еврейского Минска в те тяжелые годы сыграл городской магид (проповедник) Беньямин Шаковицкий. После смерти Э.Рабиновича, отработавшего на посту духовного раввина Минска 28 лет, Б.Шаковицкий стал едва ли не самым серьезным авторитетом в вопросах иудаизма в городе.

Это действительно был высоко образованный человек, прекрасный знаток еврейской истории, ивритской и идишистской литератур. Квартира его ломилась от огромного количества книг, которыми свободно пользовались не только раввины и магиды, но и все, кто только готовил выступления по еврейской национальной тематике. Испытывая материальные затруднения, Шаковицкий, тем не менее, никогда не забывал пригласить к себе на трапезу самых бедных членов общины.

В 20-е гг. магида не раз арестовывали, высылали из Минска. Он возвращался и продолжал свое дело. В пятничный день, после шаббатней трапезы, он обычно произносил свои проповеди в «Этингер шул» (на Ленинской улице), собирая полный зал слушателей. Субботние дни проводил в «Калте шул» (на Немиге), встречаясь на синагогальном дворе со всеми, кто хотел поговорить с ним и получить совет и помощь.

Когда преследования религиозных деятелей стали просто невыносимыми, Шаковицкий помог своим сыновьям нелегально перейти границу и через Польшу перебраться на Запад. Оба получили блестящее образование и стали раввинами: старший, Нафтоли, – в Англии, младший, Бецалел, – в США. Книгу одного из них с комментариями к сочинениям Маймонида (Рамбама) «Скиния Бецалела» до сих пор изучают в иешивах всего мира. Сам же минский магид сумел выехать в Палестину только в 1934 г. После образования Государства Израиль его сыновья присоединились к нему.

Много замечательных, самоотверженных религиозных лидеров работало на периферии тогдашней Белоруссии. С 1915 г. до эмиграции в США в Витебске работал раввин Борух Рабинович (1880-1956). Сын раввина, получивший религиозное образование в иешивах Слободки и Слуцка, он долго (с 1902 г.) был раввином в Журавичах Могилевской губ. Б.Рабинович – один из тех, кто активно сопротивлялся властям, защищая интересы верующих, за помощь в деятельности подпольной иешивы в Витебске не раз подвергался преследованиям. После эмиграции работал раввином в Чикаго.

Там же, в Чикаго, оказался после эмиграции в 1926 г. раввин из местечка Погост Слуцкого уезда Хаим Медник (1878-1954). Как и многие другие раввины (О.Керенштейн, Б.Рабинович и др.), религиозное образование получил в иешиве «Кнессет-Исроэл» в Слободке, на окраине Ковно (Каунаса), при советской власти подвергался преследованиям. Работая в Чикаго раввином, был активным участником религиозного сионистского движения «Мизрахи», активно публиковался в американских и израильских еврейских журналах.


8

В 1922 г. в Белоруссии началась ликвидация синагог. Их закрытию предшествовала шумная кампания, которую возглавляли евсекции. Официальным поводом для этого стала объявленная государством антирелигиозная кампания и борьба с безграмотностью. Последний тезис явился обоснованием реквизиции синагогальных зданий – принудительного их изъятия в собственность государства. Объясняли власти свою позицию очень просто: в стране не хватает помещений для школ, клубов, библиотек и других организаций культурного предназначения. А так как термин «реквизиция» подразумевал «возмездное изъятие в собственность или во временное пользование», предполагалось, что здания рано или поздно будут владельцам возвращены, тем более что возводились они на их деньги. На самом же деле о возвращении никто не думал уже тогда, ибо почти все здания бывших синагог были в последующем переоборудованы и не только в клубы и театры, но и в складские помещения тоже. Фактически, даже в те дни все понимали, что речь идет не о реквизиции, а о конфискации.

Агрессивное безбожие стало одним из элементов государственной политики, и хотя большевики декларировали отделение государства от религии, вмешательство в жизнь религиозных общин, а нередко и в религиозную практику отдельных верующих было значительным. В итоге оказались уничтоженными синагоги почти во всех белорусских городах, а религиозная жизнь переместилась в миньяны, размещавшиеся в частных домах.

Против беспредела властей стали выступать простые верующие. Один из протестов собрал в Минске 2900 подписей, но никто к мнению простых людей, естественно, не прислушивался: когда на кону стояло «счастье всего человечества», о судьбе одного конкретного человека никто не думал.

В советской Белоруссии кампания по «реквизиции» культовых зданий, как и в деле с ликвидацией обучения еврейских детей в хедерах, началась с изъятия здания одной из синагог в Витебске. Более того, она даже проводилась в те же самые дни. 9 января 1921 г. местная евсекция обратилась в исполком с предложением занять под культурные нужды блок из пяти синагог (одна большая, Узгорская, и четыре маленьких). Спустя месяц исполком утвердил это предложение, и уже к 1 апреля дело было сделано, а евреи, отказавшиеся добровольно покинуть здания синагог, были вышвырнуты оттуда силой.

Раздражение, накапливающееся в еврейской среде, нашло свое выражение в акции протеста, которая произошла стихийно 21 апреля, в первый день Песаха. Толпа евреев, которая не смогла попасть на праздничную молитву в переполненную заручевскую синагогу, избрав по ходу дела лидеров, отправилась к зданию исполкома. Перед этим власти обещали открыть для пасхальных мероприятий здания реквизированных синагог, но обещание не выполнили. Председатель исполкома депутацию не принял и заявил, что «к толпе контрреволюционеров не выйдет и синагог не откроет».

Несмотря на попытки уладить конфликт какими-то локальными мерами, в этом принципиальном вопросе центральные власти уступить отказались. Более того, они сделали ситуацию необратимой. Конфисковав все ритуальные предметы и свитки, произведя в зданиях необходимый ремонт, они открыли в них Еврейский коммунистический университет. Прибывший в Витебск заведующий еврейским сектором Института белорусской культуры Бер Оршанский даже заявил, что, дескать, никакого скандала в Витебске не произошло, что забрали у евреев всего-то один синагогальный двор (из 77, имеющихся в городе), а вот если вернуть его верующим – тут-то как раз и начнется политический скандал, ибо у христиан вообще реквизировали все монастыри и многие церкви. Конечно, на ситуацию влиял и страх перед вспышкой антисемитизма: в черносотенных кругах, как выразился Б.Оршанский, и так толкуют про «жидовское царство» [в СССР].

Как и в случае с «судом» над хедерами, ЦБ евсекций одобрило инициативу своих витебских коллег и рекомендовало распространить их опыт по всей стране, что и случилось: захват культовых зданий принял массовый характер. К примеру, в Речице первую синагогу национализировали в 1923 г. Спустя два года обществу кустарей была передана копысская синагога, в которой открыли клуб им. А.Мережина. В последующем реквизированные культовые здания превращались в городской спортивный клуб, в Дом пионеров, клуб строителей и даже в жилой дом.

Для евреев Минска одним из наиболее драматических событий в жизни стала ликвидация в 1924 г. местной хоральной синагоги, которую отдали под клуб (позднее здесь разместился еврейский театр). Ее закрытию предшествовала массовая атеистическая демонстрация, во время которой над толпой несли плакаты «Долой религию!»

Закрытые в Гомеле в 1926 г. 10 синагог частично переоборудовали под жилье и фабричные помещения, еще две – под столовую и музей. В здании слуцкой «Калте шул» разместили пекарню.

После того как в 1928 г. было опубликовано организованное властями заявление группы раввинов о том, что еврейская религия в СССР имеет возможность свободно развиваться, кампания по ликвидации синагог получила новое ускорение. В период с 1929 по 1932 г. была закрыта каждая вторая синагога из числа тех, которые еще продолжали функционировать.

Несмотря на декрет Еврейского комиссариата (1919), запрещавшего существование еврейских общин, во многих городах, пользуясь относительной слабостью властей, они в начале 20-х гг. еще продолжали функционировать. Иногда на месте упраздненных общин возникали новые, но под иными названиями и в иных формах. Так, в Витебске в начале 1920 г. появился Синагогальный комитет, который взял под свою эгиду вопросы образования, культуры и еврейской благотворительности.

В апреле 1924 г. в Гомеле верующим удалось зарегистрировать религиозную общину, которая содержала микву и еврейское кладбище. В ней работали 3 раввина. В декабре 1925 г. речицкий раввин Авраам Рогинский смог зарегистрировать в Гомеле общину «Адас-Исраэль». Но это были редкие и случайные эпизоды. В целом же деятельность синагог подавлялась. И все же оставшиеся «на плаву» продолжали как-то существовать и даже, несмотря на запрет властей, собирать благотворительные средства на свою деятельность.

Против существования таких общин резко выступило бюро Евсекции, и по его настоянию были закрыты многие общины и комитеты, включая даже те, которые находились в глубокой провинции, например, в г.Себеж Витебской губернии.

Уже в первые послереволюционные годы Белоруссию стали покидать крупнейшие религиозные авторитеты. Среди них р. Моше Соловейчик – раввин из Кисловичей, сын основателя одного из новых направлений в исследовании Талмуда Хаима Соловейчика, переехавшего в Варшаву еще в 1921 г. В Польше также оказался и один из крупнейших раввинских авторитетов р. Исраэль Меир ха-Кохен. Вместе с ними эмигрировали и почти все их ученики.

В 1924 г. в Палестину выехал речицкий раввин Хаим-Шлёма Ком. Власти сделали всё, чтобы не дать ему возможность работать. Его синагога уже не могла зарабатывать средств не только для своей деятельности, но и для содержания раввина (семья Кома, чтобы прокормиться, занималась разведением гусей). Израильский историк А.Рабинович приводит письмо Кома сыну, относящееся к 1923 г., в котором он описывает, в каких условиях работает: «В эти беспокойные годы, когда богатые и зажиточные [евреи] повержены совсем, а их места заняли другие, более грубые по природе, коробочный сбор, свечный сбор ушли в небытиё, а после них были отменены один за другим другие сборы, и среди них ханукальные, пуримские. Также многие уже не платят на свадьбах; [уже нет] ссуд или долгов, которые можно вытребовать; религиозные обряды почти не существуют, запрещенные властями».

В 1925 г. уехал в Палестину бобруйский раввин Мордехай Рабинзон. В течение 17 лет он работал потом директором Иерусалимской библиотеки, выпустил несколько книг по литературоведению, перевел на иврит произведения Эмиля Золя и других европейских авторов.

Однако легальные возможности для выезда были быстро исчерпаны, и началась нелегальная эмиграция, которую провоцировали, как правило, сами власти. В качестве примера можно привести историю бегства в Польшу учащихся одной из наиболее известных в Европе иешив – Слуцкой «Эц-Хаим», которую основал в 1897 г. р. Исер Залман Мельцер.

Иешиву закрыли еще в 1920 г. Здание ее конфисковали, и учащиеся во главе с раввином начали нелегально перебираться в Клецкую иешиву, которая находилась уже на территории Польши. Некоторые из них погибли при переходе границы, другие были схвачены польской контрразведкой и брошены в тюрьму по обвинению в шпионаже. Несколько арестов пережил и рабби Мельцер, воссоединившийся со своей иешивой лишь в 1923 г. В тот период, когда рабби Мельцер отсутствовал, с иешивой оставался рав Аарон Котляр, выпускник иешивы «Кнессет-Исроэл» в Слободке.

Рабби Мельцер в 1924 г. уехал в Палестину, руководил там иерусалимской иешивой «Эц-Хаим», возглавлял объединение иешив, был председателем «Совета знатоков Торы» Агудат Исраэль. А со слуцкой общиной остался рабби А.Котляр. Когда в 1939 г. советские войска заняли Клецк, он вместе со своими учениками бежал в Литву. Но спустя полгода советская власть была установлена и в Литве, и тогда группа учеников вместе с учащимися других иешив (в том числе знаменитой Мирской иешивы), получив транзитные визы в Японию, пересекли весь Советский Союз и через Шанхай добрались до США. Там, в Лейквуде, они основали новую иешиву, вскоре ставшую одной из самых крупных в Америке.

В начале 20-х гг. многие иешивы (и преподаватели, и учащиеся) вынужденно выбирались из СССР нелегально.

В 1922 г. был арестован, но бежал из-под стражи и нелегально перебрался в Польшу раввин Шломо Гоборин, который в годы Первой мировой войны возглавлял иешиву в Минске. Преследования заставили его в послереволюционные времена оставить иешиву и вести преподавательскую деятельность в частных домах и подпольных синагогах.

Полным составом бежали из Белоруссии иешивы не только на Запад, но и в Россию, однако и здесь их ждала та же судьба. К примеру, уехавшие из Любавич хасиды Хаббада во главе с пятым Любавичским Ребе Шоломом-Дов-Бером Шнеерсоном создали свой ешибот в Ростове-на-Дону, но в 1921 г. (спустя год после смерти Ребе) над ними учинили судебный процесс, и ешибот был закрыт.

В Белоруссии для многих раввинов преследования властей закончились драматически. Одним из первых в советский период осудили рава Элиэзера Пупко (Велиж Витебской губ.), которого арестовали в начале 1920 г. за содержание подпольной миквы и за призыв к евреям не покупать у базарных торговцев некошерное мясо.

Многие руководители общин, раввины и хасидские цадики оказались в ГУЛАГе. При их арестах применялись различные способы обмана и провокаций. Характерен случай с гомельским раввином Баришанским.

Рафаил-Мордехай Баришанский работал в этой должности с 1893 г. и пользовался огромным авторитетом как в еврейской, так и в христианской среде. Был активным участником движения «Мизрахи», избирался в состав его ЦК на учредительном съезде в Вильно в 1902 г. Благодаря его усилиям, отделение «Мизрахи» появилось и в Гомеле. В годы Первой мировой войны Баришанский много сделал для организации помощи беженцам из прифронтовой зоны. После революции стал одним из самых серьезных противников политики Евсекции по искоренению иудаизма, возглавлял акции протеста верующих против осквернения большевиками религиозных чувств евреев.

В июне 1922 г. Баришанского пригласили на религиозный диспут, превращенный фактически в «суд над хедером». «Диспут» длился 5 дней. В один из них Баришанский выступил с речью, в которой борьбу большевиков с иудаизмом сравнил с антисемитской политикой царизма. По окончании «суда» его арестовали и осудили к двум годам заключения. Коварство и произвол властей привели к такой волне возмущения в еврейской среде, что через семь месяцев раввин был освобожден. В 1923 г. Баришанский эмигрировал из СССР, оказался в США и уже спустя три года стал главным раввином Вашингтона. Умер в Нью-Йорке в 1950 г. в возрасте 84 лет...


9

В 1924 г. с легальным религиозным образованием в Белоруссии было покончено. В раввинской среде поселилось отчаяние, ощущение безысходности, невозможности что-либо изменить, и когда шестой Любавичский Ребе Йосеф-Ицхок Шнеерсон предложил создать организацию, которая бы смогла выстроить систему нелегального финансирования иешив, он столкнулся с сопротивлением, в первую очередь, раввинов Москвы и Петербурга Самуила Рабиновича и Давида Каценеленбогена. «Мы должны ждать и молиться о наступлении лучших времен», – заявил первый. Но Шнеерсон проявил настойчивость и смог в конце 1922 г. созвать собрание раввинов, которое учредило Ваад рабаней СССР – Комитет раввинов СССР, более известный под названием «Мерказ» («Центр»).

Шнеерсон, возглавивший «Мерказ», был категорически против эмиграции еврейских священнослужителей. «Для каждого из нас настало время понять, что нам не следует озираться вокруг себя в поисках другого мира для жизни, – писал он в ответ одному из своих последователей. – Мы находимся здесь, и именно здесь мы должны хранить свет Торы и следовать по пути служения Богу. Всем нам давно пора понять, что у нас есть жизненная задача – помогать нашим братьям в этой стране».

Центр Ваада находился в Петрограде, куда 44-летний Ребе переехал из Ростова. После смерти пятого Любавичского Ребе Шолома-Дов-Бера Шнеерсона, его сын четыре года работал в Ростове, приняв на себя руководство всем движением любавичского хасидизма. Однако угрозы со стороны сотрудников ростовского ЧК, которые однажды даже стреляли во время службы в потолок синагоги, заставили его покинуть юг страны. Секретарем Ваада стал новозыбковский раввин Шломо Зевин.

В руководство Ваада входили еще три главных столичных раввина – России, Украины и Белоруссии (Минск представлял в те годы главный раввин города Менахем Глускин). Из более чем семисот общин СССР пришли анкеты, и вскоре Ваад располагал полным объемом данных: численность населения по каждому городу, количество функционирующих синагог, их посещаемость по будним дням и в шаббат, о наличии молодежи в общинах, о возможности соблюдения кошрута, наличии микв и т.д. Проанализировав полученную информацию, Ваад установил контакты со Всемирным еврейским альянсом в Париже, с комитетом берлинского раввина Меира Хильдесхеймера, с нью-йоркским ортодоксальным «Агудат га-Рабаним». Главным же достижением Любавичского Ребе стала договоренность с Американским еврейским распределительным комитетом «Джойнт» о предоставлении финансовой помощи на развитие еврейской культуры и религиозного образовании. Средства собирались практически во всем мире.

Деятельность Ваада позволила притормозить процесс гибели иешив. Более того, даже в условиях жесточайшего террора раввинам удавалось не только сохранить некоторые из них, но и открыть новые. Уже в начале своей деятельности Ваад смог создать несколько нелегальных иешив «Тиферет Бахурим», где по вечерам обучались молодые люди, в основном студенты. Несколько таких учебных заведений располагалось в Белоруссии: Минске, Витебске, Гомеле, Жлобине и других городах. Позднее (в 1925 и 1926 гг.) были открыты еще две иешивы – в Невеле и Полоцке. Именно им было уготовано сыграть большую роль в религиозной жизни евреев всей послереволюционной России.

Полоцкую возглавил раввин Авроом Дрейзин (позднее его сменил Шлом-Хаим Каслман). Спустя год после возникновения в ней занималось уже 50 человек, но из-за преследования властей ее пришлось переместить в Витебск. В результате в Витебске оказались уже две подпольные иешивы, и сюда стали прибывать ученики и раввины из многих городов СССР, где подобные учебные заведения были уже ликвидированы (Кременчуг, Тирасполь, Курск, Переяслав и др.). Положение усугубилось, когда в 1929 г. была закрыта Невельская иешива (ее лидера Шмуэля Левитана выслали в Сибирь), в результате Витебск остался единственным городом в СССР, где еще готовили раввинов и шохетов. В 1928 г. здесь одновременно занималось более 100 молодых людей.

Находясь в условиях подполья, соблюдая все строгости конспирации, учащиеся испытывали всяческие лишения, но стойко несли свою ношу. Синагога была для них домом в полном смысле этого слова. И ученики, и сами раввины спали здесь же, на скамейках. В половине пятого утра при свете керосиновых ламп, располагаясь в женском отделении, они начинали свои занятия. К семи утра, смешиваясь с населением, которое приходило на утреннюю молитву, они перебирались в отделение мужское, где и продолжали обучение. Жили впроголодь, на те скромные подаяния, которые им жертвовало местное население.

Наиболее серьезную роль в сохранении иудаизма в Белоруссии (и в СССР) сыграли любавичские хасиды. Центральная роль рабби Й.-И.Шнеерсона в этом процессе неоценима. Его отец – рабби Шолом-Дов-Бер Шнеерсон, возглавивший любавичское движение в 1882 г., спустя 15 лет основал в Любавичах иешиву «Томхей Тмимим», подготовившую большое количество не просто религиозных лидеров, а подлинных подвижников в деле сохранения духовного и национального богатства народа.

В 20-е годы сеть любавичских иешив возникла в различных городах не только СССР, но и Польши (варшавская «Томхей Тмимим» начала работать уже в 1921 г.).

Духовным руководителем любавичских хасидов в Минске с 1922 г. был Авром-Борух Певзнер, получивший религиозное образование в иешиве «Томхей Тмимим». Активный участник любавичского религиозного подполья, Певзнер подвергался преследованиям со стороны властей и в 1930 г., в конце концов, был арестован. После освобождения (1932) работал в Харькове, в 1939 г. вновь арестован и спустя год умер в казахстанской ссылке.

28 лет (1905-1933) отдал работе в Витебске любавичский раввин Шмарьягу-Йегуда-Лейб Медалье. В послереволюционный период он также многократно подвергался преследованиям властей. В 1938 г., после пяти лет работы в Москве, его арестовали и расстреляли. В том же году погиб и его сын Мойше, работавший раввином сначала в Туле, а потом в Ростове-на-Дону.

Аналогичная судьба была уготована и другому участнику любавичского религиозного подполья – раввину Якову-Захарию Маскалику. В 1920-е гг., работая в Журавичах Могилевской губернии, он являлся доверенным лицом рабби Шнеерсона и выполнял его личные поручения. В середине 30-х его арестовали в Москве и сослали на три года в Казахстан. В 1937 г., когда уже срок ссылки истекал, Маскалика вновь арестовали, а затем и расстреляли в г.Чимкенте.

Чаще всего лидерами любавичского движения в городах становились совершенно молодые люди, выпускники подпольных иешив: в Невеле и Витебске это был Арье-Зеев Пинскер (1905 г.р.), в Киеве и Кутаиси – его брат Михаэль (1907 г.р.). Братья возглавляли эти иешивы в 1926-1929 гг. В 1946 г. они покинули СССР.

Судьба подпольных иешив, однако, была предрешена. В декабре 1930 г. в Витебске арестовали 15 раввинов и работников иешив. Почти всех осудили на сроки до трех лет и сослали в Соловки, а иешиву ликвидировали. Оставшиеся на свободе ученики, разбившись на группы по 10-15 человек, продолжали обучение, собираясь на квартирах сочувствующего им населения.

Несколько нелегальных иешив поддерживались движением литовских ортодоксов (митнагдов). В Белоруссии они содержали иешивы в Минске и Слуцке. (В Минске, таким образом, работали две подпольные иешивы. В 1928 г. в шести принадлежащих им подпольных синагогах одновременно занималось 115 учащихся.) К 1930 г. были закрыты и эти иешивы.


10

Несмотря на разгром, выпускники нелегальных иешив продолжали свою драматическую, а порой и весьма трагическую деятельность. Иначе и не могло быть: их духовный наставник Йосеф-Ицхок Шнеерсон, объявив войну духовной диктатуре, первым заявил всем евреям, что можно этапировать и унизить тело, а душа человека всегда свободна.

Ваад смог сформировать собственный годовой бюджет, в рамках которого проводилось нелегальное финансирование хедеров и синагог, организовывались поездки раввинов по городам, общинам поставлялись предметы культа и давались юридические консультации в случаях, когда те подвергались незаконным преследованиям и иным дискриминационным мерам со стороны властей. Выпускники подпольных иешив в организованном порядке направлялись на работу в города, лишившихся по разным причинам своих религиозных лидеров.

Ваад установил контакты с рядом советских адвокатов, которые представляли в судах интересы меламедов и шойхетов, обвиненных в нарушении советских законов. Приговоры обычно обжаловались в вышестоящих судах, которые меньше зависели от политического давления местных евсекций.

Шнеерсону удалось воплотить в жизнь еще одну свою идею – массового обучения евреев ремеслам, дабы они, попав в категорию кустарей-одиночек, считавшихся по советским установлениям независимыми ремесленниками, могли бы не работать по субботним дням и еврейским праздникам. Чтобы организовать учебный процесс, Ваад обеспечил ввоз в СССР тысяч швейных машин, предлагая даже раввинам и хасидским цадикам осваивать профессию швейника.

Самое активное участие в оказании материальной поддержки Ваада принял представитель Джойнта в СССР Джозеф Розен, чей офис открылся в Москве в 1924 г. Только за один 1926 г. Джойнт собрал и передал «Мерказу» 24 тысячи долларов на организацию деятельности. (В 1929 г. из-за развившегося биржевого кризиса вся система сбора и передачи советскому еврейству материальной помощи рухнула. В 1933 г. Джойнт смог выделить на эти цели всего одну тысячу долларов, после чего Ваад был распущен.)

Еще в середине 20-х гг. рабби Й.-И. Шнеерсон послал выпускника Любавичской иешивы Переца Мочкина на работу в еврейские колонии Крыма. В 30-е годы П.Мочкин зарекомендовал себя как активный деятель религиозного любавичского подполья, а в 1946 г. он и трое его сыновей – Шмуэль (1918 г.р.), Иосиф (1920 г.р.) и Иегуда-Лейб (1924 г.р.) – организовали и профинансировали выезд из СССР в США нескольких сот семей любавичских хасидов. Не оставили они религиозной деятельности и оказавшись в Америке. Сам Перец Мочкин до середины 70-х гг. являлся духовным лидером Любавичской иешивы Монреаля (Канада).

Многие из участников любавичского подпольного движения успели эмигрировать из СССР до начала тотального сталинского террора, другие пережили этот террор, но погибли в годы войны от рук нацистских карателей, третьи, пройдя без ощутимых потерь сквозь годы лихолетья, продолжали бороться с режимом и в 50-е, и в 60-е гг.

После окончания учебы в минской подпольной иешиве уехал в Палестину, основал и возглавил там иешиву «Тора умлаха» Саломон Давид. В 1941 г. в Бобруйском гетто погибли Шмуэль Александров и рав местной хасидской общины Шмуэль Беспалов (последнему перед смертью отрезали язык за то, что он ругал фашистов). Приговорен к 12-летнему заключению выпускник Любавичской иешивы «Тиферет Бахурим» (Витебск) Гедалье Печерский, участник первого антисионистского судебного процесса в послесталинский период (Ленинград, 1961 г.). Примеры можно продолжить...

Согласно переписи 1926 г., в БССР еще оставалось 196 раввинов – достаточно весомая цифра: 14% от общего числа всех священнослужителей, работавших в то время в республике. (Напомним, что доля евреев среди населения БССР составляла к тому времени только 8%.)

В 1927 г. Евсекция решила провести конференцию раввинов СССР. Предполагалось, что ее участники выступят на ней с поддержкой всех мероприятий советской власти в области религии и продемонстрируют мировой общественности «свободу вероисповедания» в СССР. Многие раввины и еврейские общественные деятели поддержали идею конференции, но наиболее дальновидные из них сразу поняли провокационный характер готовящегося мероприятия, которое могло закончиться публичной демонстрацией «реакционной сущности» иудаизма и его окончательной ликвидацией.

Попытки проведения раввинских конференций под эгидой властей делались и раньше. В 1925 г. даже готовился Всесоюзный конгресс еврейских религиозных общин в Ленинграде, но его проведение своими репрессивными действиями сорвали сами власти. Вот один из эпизодов. Для обсуждения организационных проблем конгресса в Гомеле собрались раввины и лидеры религиозных общин Речицы, Новозыбкова, Мглина, Стародуба, Клинцов, Климова, Унечи и самого Гомеля, но все они были арестованы. Через некоторое время их освободили, но однако доверие к готовящемуся конгрессу уже было подорвано.

Идея съезда не была забыта и вспыхнула с новой силой в 1927 г. Но власти никак не могли взять под контроль его подготовку и потому не могли разрешить проведение, не будучи уверенными, что все пройдет по их сценарию. Высказывая свое мнение по этому поводу, евбюро при ЦК КП(б)Б писало в совершенно секретной записке в Агитпроп ЦК ВКП(б) за подписью секретаря евбюро А.Бейлина:

«Считая в принципе правильной установку на разложение еврейского духовенства изнутри, евбюро ЦК КП(б)Б считало бы возможным созыв съезда раввинов лишь на следующей основе:

а) съезды созывать лишь в республиканском масштабе (Белоруссия, Украина);

б) предварительно подготовить их со стороны соответствующих органов;

в) съезды могут быть созваны лишь в результате явно наметившегося разложения и групповой борьбы в среде еврейского клерикализма. Причем съезд должен служить оформлением и проявлением этой борьбы;

г) съезд созывается исключительно как съезд раввинов, а отнюдь не как съезд представителей религиозных общин, каковой характер носит проектируемый сейчас Всесоюзный съезд раввинов. Представительство от религиозных общин фактически означало бы их легализацию, что является нежелательным.

Вопрос о созыве Всесоюзного съезда раввинов сможет быть окончательно решен при учете опыта и результатов республиканских съездов раввинов».

Думается, Любавичский Ребе смог разгадать провокационный замысел властей, пытавшихся расколоть еврейскую общественность и перессорить раввинов между собой, потому что он активно сопротивлялся желанию большевиков проводить съезд согласно своему замыслу. Среди протестующих он был наиболее авторитетным религиозным деятелем. По нему равнялись остальные религиозные лидеры.

Чтобы обезглавить все движение, власти решили уничтожить его физически. В июне 1927 г. раввина Йосефа-Ицхака Шнеерсона арестовали в его ленинградской квартире и без суда приговорили к смертной казни. Известие об этом немедленно стало известно во всем мире. Раввины объявили в своих общинах пост. Синагоги и молельные дома в эти трагические дни были переполнены: еврейская общественность посчитала, что расправа с Любавичским Ребе – начало масштабных репрессий против религиозного еврейства страны. Акты протеста прошли во многих странах мира, в адрес советского правительства посыпались петиции, подписанные крупнейшими религиозными авторитетами. Особенно активно действовали евреи Германии. Их религиозные лидеры – ортодоксальный раввин Берлина Гильдсгаймер и реформистский раввин Лео Бек – обратились к влиятельному депутату бундестага сионисту Оскару Кагану, тот немедленно добился аудиенции у министра иностранный дел, а потом вместе с ним отправился к заместителю рейхканцлера Германии д-ру Вайсману. В тот же день советскому послу в Берлине был вручен соответствующий меморандум.

Верующие евреи СССР направили правительству страны письмо в защиту Ребе, под которым стояли подписи многих тысяч людей. Сбор подписей проходил и в Минске. Пороги Центрального исполнительного комитета и Совнаркома СССР в Москве начали обивать многочисленные делегации из разных городов страны, в том числе и из Минска. Был создан комитет спасения Ребе, представители которого из разных городов (среди них встречались и видные коммунисты) присоединились к кампании по освобождению узника. Власти смогли воочию убедиться, насколько велико влияние синагогальных кругов на еврейское население страны.

Было ясно, что арест и осуждение Любавичского Ребе – акт мести со стороны Евсекции за сорванную конференцию, наверняка спланированную в самых верхах советской власти. Очень точно это сформулировал полпред СССР в Берлине Николай Крестинский. Отвечая на меморандум германского правительства, он писал: «Расцениваю эту историю как попытку одного из секторов партии – так называемой «еврейской секции» – свести счеты с энергичным религиозным деятелем».

Выдающуюся роль в спасении жизни Ребе сыграла первая жена М.Горького Екатерина Пешкова, возглавлявшая в те годы в СССР «Политический Красный Крест». Ее личные обращения к председателю ЦИК СССР М.Калинину, председателю Совнаркома СССР А.Рыкову, председателю ОГПУ В.Менжинскому сыграли свою роль: сначала расстрел заменили десятью годами ссылки на Соловецкие острова, а затем приняли решение о высылке Шнеерсона на трехлетнее вольное поселение в Кострому. Пока шла вся эта борьба, его уговаривали согласиться принять участие в конференции еврейских общин, бойкот которой он в свое время возглавил. Взамен предлагалась полная свобода, но Ребе был непреклонен.

Сотни хасидов пришли проводить Ребе в день, когда он покидал Ленинград. Перед отходом поезда он произнес речь, в которой были такие слова:

«Все народы мира должны знать: лишь наши тела были преданы изгнанию и порабощению чужим властям, но души наши не были изгнаны и в подчинение властям не преданы. Мы обязаны говорить открыто, во всеуслышание – во всем, что касается нашей религии, Торы, ее заветов и еврейских традиций. Никто не вправе диктовать нам, а тем более принуждать нас. С присущим нам еврейским упрямством и тысячелетней самоотверженностью мы заявляем: «Не прикасайтесь к Моим помазанникам и Моим пророкам, не делайте зла»... Тюрьмы и каторга временны, а Тора, Заветы и народ Израиля вечны!.. Да будет с нами Бог, как Он был с нашими отцами. Да не оставит и не покинет Он нас!..»

Но деятели Евсекции не могли смириться с поражением. Их газета «Эмес» («Правда») выходила с огромными заголовками: «Раввина Шнеерсона – в Соловки или Сибирь!», «Почему не арестовывают раввина-мракобеса?», «Кто победитель: революция или Шнеерсон?». Было ясно, что власти готовятся к новому наступлению на иудаизм, что жизни Ребе действительно угрожает опасность. И тогда еврейские общины Франкфурта-на-Майне и Риги предложили Любавичскому Ребе работу у себя. Из Германии на переговоры приехал адвокат Оскар Каган, который в свое время представлял интересы Ленина, когда тот попал в немецкую тюрьму. Из Риги – депутат Латвийского сейма раввин Мордехай Дубин. Последний привез предложение своего парламента – торговый договор между Латвией и СССР.

Советская власть попыталась использовать шантаж, но в конце концов Ребе смог выехать из страны вместе со всеми членами семьи, близкими сотрудниками и вывезти часть своей уникальной библиотеки. 20 октября 1927 г. он навсегда покинул СССР. Оказавшись за границей, Ребе сделал ряд заявлений, привлекших внимание мировой религиозной и светской общественности к проблеме нарушения прав верующих в СССР, а в результате и к правам человека в целом. Последовало появление целого ряда резолюций с протестами, в некоторых странах были созданы комитеты поддержки иудаизма в СССР.


11

А наступление на иудаизм, тем временем, продолжалось.

К концу 20-х гг. в СССР практически прекратилось издание религиозной литературы, еврейской в том числе. Во второй половине 20-х в Чернобыле был ликвидирован крупнейший центр по переписке свитков Торы, филактерий и мезуз. Фактически прекратило существование культивировавшееся веками на территории Белоруссии писцовое искусство. Одновременно были закрыты мастерские по выделке пергамента для написания текстов. Остатки пергамента пошли на обтяжку пионерских барабанов.

Число синагог и молитвенных домов в этот период во всех городах уменьшилось в десятки раз (в Минске до 1917 г. было 83 синагоги, в Бобруйске – 42, в Могилеве – 50, в Витебске – 30, в Гомеле – 26). Рукописные свитки Торы, представляющие большую историческую и материальную ценность, конфисковывались и помещались в специальные хранилища. Нередки были случаи публичного сожжения свитков Торы и религиозной литературы.

В конце 20-х гг. репрессии против религиозных деятелей усилились, причем в первую очередь они были направлены на тех, кто представлял особую опасность для властей, – известных раввинов, специалистов-теологов, талмудистов, комментаторов раввинских источников. Одним из первых пострадал слуцкий раввин Йехезкель Абрамский (1886-1976). Выпускник крупных литовских иешив (митнагд), он 9 лет отработал раввином в местечке Смолевичи, под Минском, а после этого (с 1923 г.) – в Слуцке, заменив на этом посту известного законоучителя р. Исера-Залмана Мельцера, бежавшего вместе со всеми учащимися иешивы в г. Клецк, на польскую территорию.

К этому времени в Слуцке большевики уже ликвидировали все хедеры, запретили кошерный забой скота, разрушили миквы. После бегства за границу учащихся иешивы десятки активистов были репрессированы. Новому раввину пришлось тайно делать хупу для новобрачных и совершать обряд обрезания. Завершив работу над первым томом своего комментария на Тосефту, р. Абрамский сумел переправить рукопись в Польшу. В 1925 г. книга вышла в Вильно под названием «Прозрение Йехезкеля» и принесла автору признание в еврейском мире. В работе рассматривались в основном законы, связанные с ведением сельского хозяйства.

В 1928 г. Йехезкеля Абрамского пригласили возглавить общины поселения Петах-Тиква в Палестине, но советские власти не выпустили его из страны, требуя одновременно прекратить «религиозную активность». В том же году вместе с раввином из местечка Казимирово Шломо-Йосефом Зевиным он добился разрешения властей на издание еврейского религиозного журнала «Ягдил Тора». С помощью известного с дореволюционных времен бобруйского книгоиздателя Якова Гинзбурга они выпустили два номера «Ягдил Торы». Отпечатанный в Минске, Бобруйске и Полтаве 100-тысячным тиражом, журнал стал последним произведением еврейской религиозной литературы в СССР в довоенный период.

В начале 1929 г. перед угрозой неминуемого ареста и в надежде затеряться в огромном городе р. Й. Абрамский вместе с семьей уехал в Москву. Позднее перебрался в Ленинград. Около полутора лет он находился на нелегальном положении и весь этот период работал над вторым томом своего исследования. Когда рукопись была готова и передана за границу, р. Й. Абрамский вернулся в Москву и вновь попытался добиться разрешения на выезд, но тут же был арестован по обвинению в «контрреволюционной деятельности».

В лубянской тюрьме рав продолжил свою исследовательскую работу – без книг, опираясь только на свою феноменальную память. У него не было бумаги, и он выменивал у других заключенных на свой паек бумагу для самокруток, делая на этих крохотных листочках бисерными буквами свои заметки. Так появился комментарий на один из сложнейших трактатов Тосефты – Критот.

«Первоначально следователи уговаривали меня чистосердечно признаться во всех инкриминируемых грехах, обещая за это освобождение от наказания, – вспоминал р. Й. Абрамский позднее. – Убедившись, что этот метод не дает результата, они пригрозили, что у них в руках есть средства воздействия, которые ни один человек не в состоянии выдержать. Я понял, что через меня они хотят добраться до всех раввинов России. Я заявил им: «Я не сомневаюсь в вашей возможности мучить меня… но вам никогда не удастся заставить меня произнести или подписать ложные показания».

Его приговорили к пятилетнему заключению. Зимой 1930 г. рабби Абрамского доставили в сибирский лагерь. Даже работая на лесоповале, он продумывал и потом в бараке записывал начерно последующие тома своих комментарий к Тосефте. А в это время правительства Англии и Германии начали массированное дипломатическое давление на СССР. В конце концов осенью 1931 г. его обменяли на 6 германских коммунистов, обвиненных в шпионаже в пользу СССР. Раввин Абрамский оказался в Лондоне, где возглавил общину, состоящую в основном из недавних эмигрантов из Восточной Европы. Одновременно его избрали даяном (судьей) раввинского суда английской столицы, а в 1934 г. – главой центрального раввинского суда Великобритации, то есть фактически руководителем всех еврейских общин страны. В 1951 г., уже после создания Государства Израиль, он переехал туда и вскоре стал президентом объединения иешив, членом Совета мудрецов Торы.

Эмигрировал из СССР и Ш.-Й. Зевин. Проживая в Палестине, он в течение девяти лет издавал обозрение раввинистической литературы, писал статьи по проблемам Галахи, а с 1942 г. редактировал «Талмудическую энциклопедию». В последующем и Абрамский, и Зевин были удостоены Государственной премии Израиля в области раввинистической литературы. Оба прожили долгую жизнь в Иерусалиме: Абрамский умер в 1976 г. в возрасте 90 лет, Зевин – в 1978 г. (88 лет).

Репрессии, направленные в конце 20-х гг. против религиозных деятелей, носили тотальный характер, причем в их жернова попадали не только те, кто содержал подпольные иешивы и хедеры (в нью-йоркском еженедельнике «Гадоар» в 1930 г. был описан нелегальный минский хедер), но и те, кто их поддерживал из числа местных жителей. Так случилось в Полоцке, Витебске.

В 1929 г. в стране специальными законодательными актами религиозным общинам было запрещено заниматься благотворительностью и религиозным образованием. Тогда же власти стали налагать заведомо завышенные налоги на выпечку мацы, а частным пекарням запрещалось использовать наемную рабочую силу. В пасхальные дни во всех городах повсеместно проводились всевозможные антирелигиозные собрания и иные акции. Лига безбожников выпускала в Москве на идише особую газету «Эпикойрес», в которой публиковались статьи, обличавшие «реакционную сущность иудаизма». В 30-е гг. вышло более 50 книг на идише антирелигиозного содержания.

А в начале 1930 г. началась беспрецедентная кампания по дискредитации религиозных деятелей. Чувствовалось, что власти решили прикрыть последние из еще существующих подпольных религиозных учебных заведений. Евсекция опубликовала заявление, в котором говорилось, что «еврейская черная сотня» не только не подчиняется приказу о закрытии хедеров и иешив, но открывает в городах и местечках новые.

Раввины и преподаватели иешив оказались в статусе «лишенцев». Их, как правило, большие семьи выселяли из домов, лишали прописки, обрекая на жизнь в подвалах и развалинах. Детей раввинов выгоняли из учебных заведений. Продолжающих свою деятельность раввинов обкладывали такими налогами, что для их погашения приходилось продавать личные вещи, иначе грозили арест и ссылка. Многие из религиозных деятелей просто вынуждены были отказаться от своих должностей и ради спасения жизни перебраться в отдаленные районы страны. Десятки, пользуясь возможностью, покинули СССР.

1930-е годы отмечены беспрецедентным гонением властей на религию. Для белорусских евреев пиком всей этой вакханалии стал арест в марте 1930 г. четырнадцати раввинов, проповедников и старейшин синагог Минска. Среди арестованных оказались Менахем Глускин и городской магид Б.Шаковицкий. Всех обвиняли в контрреволюционной деятельности, что в тех условиях «тянуло» на смертный приговор. Формальным поводом к процессу стало пребывание в Минске в августе 1929 г. американского раввина Глезера. После его встреч с работниками минских синагог в печати появились сообщения, будто в Минске раскрыт контрреволюционный заговор раввинов.

От расправы арестованных спасли только акты гражданского протеста, которые прошли на Западе. Не утвержденный в должности, а только еще исполнявший обязанности наркома иностранных дел СССР Максим Литвинов (Макс Валлах), получив телеграмму от сенатора Бойро из Вашингтона, приложил большие усилия, чтобы сорвать провокацию ОГПУ. Но, выпуская М.Глускина и его коллег на свободу, власти взяли с них заявления, что в СССР нет антирелигиозных преследований и что они выражают протест против антисоветской пропаганды, которая якобы распространяется по этому поводу на Западе. (В 1934 г. еврейская община Ленинграда пригласила М.Глускина на должность раввина хоральной синагоги. Умер в Ленинграде в 1936 г.)

В газетах печатались откровенные доносы на евреев, придерживающихся традиций. В доносах принимали участие и дети. Письмо такого «еврейского Павлика Морозова» напечатала 4 августа 1933 г. минская пионерская газета «Дер юнгер ленинец» («Молодой ленинец»). Автор письма, пионер Лейзер Зальбург, сигнализировал, что его товарищ Арке Бесер посещает хедер, хотя все знают, что советская власть объявила хедер гнездом контрреволюции. В своих комментариях редакция хвалила доносчика за помощь в разоблачении антисоветских элементов.

Десятилетнее героическое сопротивление евреев против насилия властей над их национальными традициями и сегодня вызывает восхищение. Отмечали это и их враги. Еще в 1923 г. автор памфлета «Долой Рабинов» член ЦБ евсекций М.Фумкина (Эстер) после поездки по городам Белоруссии писала, что «ни еврейская социалистическая партия, ни Бунд, ни объединенная партия еврейских социалистических трудящихся не сражались за свои принципы с такой энергией и самоотверженностью, как те евреи, которые были обернуты молитвенной шалью».


12

Гонения на религию шли волнами. Сталин, как опытный царедворец, проводил политику то делая рывок, то нажимая на тормоз. В борьбе с «опиумом для народа» можно отметить и несколько периодов затишья, и каждый из них наступал после очередного наступления на права верующих и следующего после этого ответного всплеска недовольства среди самых широких слоев населения. Первый такой кризис возник в конце 1922 г. Изъятие церковных ценностей из храмов разных конфессий дало совершенно разный результат: из православных церквей этих ценностей изъяли намного больше, чем из синагог. Объяснение было простое: в церквах большая часть драгоценного металла сосредоточена на богатом убранстве храма, в то время как в синагогах золото и серебро используется почти исключительно на предметах ритуала. Но объяснять населению этого никто не стал, и его недовольство вылилось, как всегда, в форме всплеска антисемитизма.

Другой причиной уменьшения большевистской прыти стал постигший страну неурожай и последовавший за этим голод. В обывательской среде немедленно распространился слух, что это – кара за безбожие. А так как не было гарантий, что следующий, 1923 г. будет сытнее, власти решили нажим на население ослабить и, в первую очередь, прекратить открытую репрессивную политику в отношении религии – самом чувствительном месте взаимоотношений государства и общества.

К весне 1923 г. появилось несколько серьезных решений, означавших либерализацию политики государства по отношению к религии. Были запрещены акции по реквизиции молитвенных помещений и зданий в присутствии неверующих. Спустя год и вовсе запретили закрывать храмы, будь то церкви, костелы, мечети или синагоги, без особых на то оснований, причем каждый конкретный случай должен был решаться на уровне ВЦИК. На проведение молитвенных собраний в частных домах уже не требовалось специального разрешения местных властей.

Как и во все последующие десятилетия советской власти, из-за того, что законы не были четко прописаны и нередко позволяли двоякое толкование, 1920-е годы открыли простор для самого широкого субъективизма. Как заметил позднее в своих записках рабби Й.-И.Шнеерсон, «в СССР нет законов, точнее, они действуют до минуты, пока не мешают властям». В результате в стране процветал дикий чиновничий произвол, и в разных городах, в зависимости от грамотности и честности должностных лиц в партийных или административных органах, могли быть разные порядки и разные взаимоотношения между властями и религиозными организациями. Одно правило было неизменным: местные административные органы и даже партийные почти повсеместно более либерально истолковывали религиозное законодательство нежели представители евсекций. К примеру, если администрация предприятия, где большинство работающих составляли евреи, была готова устроить выходной день в субботу, протестовала против этого местная евсекция.

И все же в периоды либерализации какие-то уступки верующим делались. В декабре 1924 г. даже вышло постановление Наркомтруда БССР и Совета профсоюзов с разрешением евреям не выходить на работу пять дополнительных дней в году в период еврейских праздников. Но наступал период ужесточения позиций руководства страны, и все злоупотребления недалекого прошлого возвращались. Так, осенью 1926 г. обострились взаимоотношения государства и католической конфессии, и это сразу же отразилось на всей религиозной ситуации в республике. Власти не могли допустить ослабления позиций в деле советизации и поэтому делали все, чтобы подавить силы, которые могли бы сыграть какую бы то ни было оппозиционную роль. В числе основных врагов большевиков был клерикализм – с его стремлением обеспечить первенствующую, основанную на многовековой практике, роль церкви и религии в политической и культурной жизни.

Как всегда, впереди всех «бежала» Евсекция. В июне 1926 г. ЦБ евсекций попыталось, используя свои тесные контакты с НКВД, поставить под контроль деятельность проповедников (магидов), предлагая запретить им встречаться с населением без особого на то разрешения. Под контроль следовало поставить и содержание их проповедей, категорически запретив касаться тем, не связанных с богословскими и ритуальными вопросами.

Весной 1927 г. большевики начали очередную атаку на конфессии. В печати появилось множество статей, «разоблачающих» деятелей синагог, их аморальность и жадность. А в мае в партийных кругах распространялось секретное письмо за подписью первого секретаря ЦК КП(б)Б В.Кнорина, в котором делалось разъяснение, что борьба с религией и борьба с духовенством – это два разных участка борьбы с контрреволюцией. Письмо отличалось крайним радикализмом. «В отношении носителей клерикализма, – отмечалось в нем, – должны быть применены общие методы борьбы с классовыми врагами: подавить, деморализовать, взорвать изнутри». Для этого ГПУ активизировало деятельность своих секретных сотрудников («сексотов»), которых уже в те годы было вполне достаточно, в том числе и в кругах национальной интеллигенции. Эти люди устраивали хорошо продуманные провокации, обостряя традиционно существующие внутриконфессиональные противоречия. Коснулось это и евреев, в среде которых издавна существовали враждующие кланы хасидов и миснагдов (последователей традиционной ортодоксии, возглавляемой литовской ветвью иудаизма – «литваками»).

На активизацию антиклерикальной политики Центра немедленно отреагировали регионы. 29 августа 1927 г. ЦК КП(б)Б распространил тезисы по антирелигиозной пропаганде, в которых четко определил религию как своего идеологического соперника. «Усиление деятельности всевозможных религиозных организаций целиком связано с общим усилением буржуазных и мелкобуржуазных верхушек и слоев, стремящихся противопоставить свою идеологию в трудящихся массах… неуклонно растущему влиянию пролетарской идеологии…»

В отношении иудаизма в тезисах говорилось, что «клерикализм как единственно возможная легальная форма внесоветской общественности представляет возможность представителям буржуазной, антисоветской еврейской интеллигенции…, потерявшим в годы революции свое влияние, вновь появиться на общественной арене… Отмечая определенное ослабление сионистских влияний, следует в то же время констатировать значительное усиление и рост клерикализма, принимающего явно выраженный политический характер, подчас заменяющий сионизм. Клерикализм проявляет в настоящее время тенденцию к объединению под своим знаменем всех оппозиционных к советской власти элементов…»

В тезисах были перечислены и формы работы раввинов с населением, причем чувствуется, что власть понимает, как синагога берет на себя заботу о социальных нуждах еврейского населения, подменяя собой государство и привлекая к себе народ.

«Экономическая работа религиозных общин, проводимая с целью повлечь за собой деклассированную бедноту, принимает самые разнообразные формы:

а) Филантропическая индивидуальная помощь. Пожертвования беднякам, бедным роженицам, бывшим людям [лишенцам?] и т.п. Означенная помощь приобретает в местечке особое значение.

б) Стипендии детям, обучающимся в хедерах и талмуд-торах, выдача им одежды и ботинок.

в) Устройство детей в целях учебы у ремесленников с внесением платы за учебу.

г) Помощь для исполнения религиозных требований. В особенности следует отметить значение выдачи бесплатно бедноте к пасхе мацы (моэс-хитим).

д) Попытки к возрождению клерикальных обществ по оказанию медицинской помощи в местечке (бикур-хейлим).

е) Кредит беспроцентный или за небольшие проценты…»

Намечая меры по борьбе с еврейским клерикализмом, большевики как главную задачу поставили необходимость «добиваться того, чтобы раввин рассматривался трудящимися местечка как заступник кулачества, а не как покровитель сего местечка».

Но, как отметил в монографии «Национальные меньшинства БССР в общественно-политической и культурной жизни (20-е годы ХХ в.)» белорусский историк И.Пушкин, в ответ на репрессии против духовенства в 1927 г. возникла большая волна еврейской религиозной активности. В еврейских колхозах продолжалось соблюдение религиозных обрядов: женщины в шаббат отказывались доить коров, нанимая для этого крестьянок из окружающих деревень; в пище использовалось только кошерное мясо, при этом для ритуального забоя скота на работу принимали специальных резчиков; возникали новые молельни; в праздничные дни из городов приглашались канторы. В Стародорожском районе был отмечен случай, когда в качестве пая от одного из вступивших в колхоз приняли свиток Торы.

Всплеск религиозности не обошелся и без откровенного экстремизма. Так, в Минске, случалось, евреи забрасывали камнями своих соплеменников, допустивших межнациональные браки: в одном эпизоде рабочий-еврей женился на белоруске, а в другом – еврейка вышла замуж за русского.

Несмотря на все старания, уничтожить тягу населения к иудаизму властям не удавалось. Не помогали ни атеистическая пропаганда, ни закрытие синагог, ни преследование раввинов, меламедов, шойхетов и моэлов, ни репрессии против верующих. Как отмечалось в партийных документах второй половины 1920-х гг., «увеличивается тайная сеть хедеров и ешиботов, увеличивается число прихожан синагоги, растет интерес к речам проповедников (магидов)…, которые совершают турне по разным городам, и к ним за советом и чтобы послушать проповеди приходят за 50-60 верст; участились попытки к возрождению клерикальных обществ по оказанию медицинской помощи (бикур-хейлим)… создаются клерикальные молодежные организации «Тыферес-Бохурим»…»

К 1928 г. усилилось экономическое давление властей на синагоги. Бескомпромиссная борьба государства с частным предпринимательством коснулась и таких скромных работников, как шойхеты, принимавших заказы от еврейского населения на ритуальный убой скота и птицы. Огромные налоги сделали их труд нерентабельным. А 30 ноября 1928 г. появилось постановление Секретариата ЦК ВКП(б), в котором раввинам запрещалось выполнять судебные функции, предписывалось свернуть благотворительную деятельность общин и ликвидировать платные услуги за работу микв и ритуальный забой скота.

Борьба государства с религией, по сути дела, стала одной из форм борьбы большевиков с собственным народом за удержание власти. 24 января 1929 г. в этой борьбе была поставлена последняя точка: появилась секретная директива ЦК, в которой все религиозные организации объявлялись «единственными легально действующими контрреволюционными…, имеющими серьезное влияние на население». А 8 апреля ВЦИК и Совнарком приняли постановление «О религиозных объединениях», после чего заметно усилилась антирелигиозная пропаганда. На тот год и пришлась основная волна репрессий против священнослужителей.

В 1930 г. Комитет раввинов из-за преследований властей объявил о своем самороспуске. К этому времени религиозная жизнь евреев Белоруссии, как и других регионов СССР, практически прекратилась. В 1931 г. были закрыты едва ли не последние синагоги в Минске и в других крупных городах республики. Несмотря на это, в 1932 г. в стране была объявлена новая атеистическая акция – антирелигиозная пятилетка. Предполагалось, что к 1 мая 1937 г. в стране не останется ни одной действующей церкви. В середине 30-х гг. в городах с большим количеством еврейского населения разрешалось оставлять лишь одну синагогу.

Фактически, все эти меры привели к тому, что распалась веками культивировавшаяся общинная жизнь евреев. Исчезновение синагоги, выполнявшей извечно роль не только культового, но и общинного центра, означало разрушение национального уклада еврейской жизни. Деструктивные социальные изменения коснулись евреев в гораздо большей степени, нежели людей, принадлежавших к иным традиционным конфессиям, что было отчетливо продемонстрировано результатами переписи 1937 г.

К ее данным следует относиться с большой осторожностью, поскольку она сопровождалась давлением на население, фактами фальсификации результатов и общей атмосферой страха, порожденной миллионными репрессиями ни в чем не повинных людей. Что касается результатов переписи по вопросу религиозной принадлежности граждан, то в этом случае, несомненно, сыграла свою роль репрессивная политика властей по отношению к религии во все послереволюционные годы. Поэтому на вопрос переписной анкеты №5 («Религия. К какому вероисповеданию принадлежит или неверующий») чаще всего следовал отрицательный ответ («неверующий»).

Даже с поправкой на факты фальсификации результаты переписи показали огромные, глубинные изменения в обществе, и в первую очередь – массовый отказ евреев от религии своего народа, во много раз больший, чем у христиан и мусульман: лишь 17,4% евреев старше 16 лет определили себя как верующие. (Для сравнения: у христиан эта цифра составила 54,5%, а у мусульман – 66,2%.)

Следующая перепись населения в СССР прошла спустя два года. Учитывая опыт 1937 г., власти ввели уголовное наказание за уклонение от участия в ней, но в переписной анкете 1939 г. вопроса о религиозности уже не было.

Секуляризация основной массы евреев прежде всего привела к утрате городской интеллигенцией своих национальных корней и уходу национальной тематики из сюжетов ее творчества. Забвение национальных традиций (а большинство из них уходит корнями в традиции религиозные) сказалось на всей еврейской культуре. Начался ее закат. Спустя десятилетие, в конце 40-х гг., ничем не прикрытая антисемитская политика государства привела к ее окончательной гибели.

 

Конец ХХ века был отмечен бурным всплеском религиозности всех слоев населения бывшей советской державы. Реставрация клерикальных структур коснулась всех конфессий, и если еще в 1990 г. в Белоруссии была только одна иудейская община, то ныне их 37. Работают три религиозных объединения – два ортодоксальных и одно реформистское. Значит, не зря боролись, шли в ГУЛАГ и даже отдавали свои жизни наши раввины. Поэтому и сегодня актуальны слова Любавичского Ребе, сказанные на одном из митингов в 1941 г.:

«Есть среди евреев люди с огрубевшим сердцем, которые и слышать не хотят о Торе и ее заветах. Но истина ломит и железо.

Все евреи близки друг к другу и ответственны друг за друга. Все мы на одном корабле в бушующем море бедствий, и если кто-то из нас преступает заповедь, он пробивает этим дно под собой, а тем самым подвергает опасности весь корабль.

Евреи, не позволяйте вводить себя в заблуждение, не верьте посулам, будто бы нам в состоянии помочь политическая поддержка. «Мудрый и рассудительный народ» не имеет права верить в такую нелепость. Нам, евреям, может помочь только возвращение к Торе и ее заповедям».

 
 
Яндекс.Метрика